– У одного из моих дальних родственников есть пара капель крови фир дарригов, но ровно столько, чтобы чуть гуще росла борода. – Она заправила седую прядь за ухо. Бусинка у нее в сережке, если Данбар не ошибался, была русалкиной слезкой из Каледонии. – Возможно, я смогу вам помочь. Я собираю утраченные легенды. Забытые, засунутые невесть куда и прочие всевозможные «за»… Будь они из Альбиона или Иммрамы, из Нам Вьета, Аотеароа или Альберики. Все в Парраматте знают о странных книгах Джоселин Багеналь. И постоянно приносят какие-нибудь еще. Скоро я смогу принимать книги только от карликов: мне едва хватает места для кровати. – Она записала на клочке бумаги адрес и протянула Данбару: – С пяти до десяти.
И опять исчезла за полками, словно сошла со страниц одной из книг только ради того, чтобы ему помочь.
Она и двигалась с проворством двенадцатилетней девочки. А может, еще более юной.
Данбар достал листок из кармана.
А вдруг Парраматта все же именно то место, которое ему нужно?
Ханута был на верху блаженства. Старость, смерть – он позабыл обо всем. Сидя на кожаном диване Алексея Барятинского, он учился заряжать пистолет – рукой со стальными сухожилиями и суставами.
В ответ на вопрос Лиски, чем Ханута заплатил за руку, Сильвен хитро улыбнулся, как ребенок, которому удалась проделка.
– Я продал свои наручные часы. Видела бы ты лицо часовщика! Tabarnak, я думал, он умрет на месте. Это же всего-навсего дешевая копия «Ролекса», но здесь ведь этого никто не заметит!
Джекоб его убьет. Он четвертует его, если узнает! Но когда Лиска поинтересовалась, не утопил ли Сильвен все мозги в картофельной водке Барятинского, тот лишь обиженно насупился, а потом прошипел ей на ухо, что Альберту Хануте – tabarnak câlisse! – требовалась рука, а ему, Сильвену Калебу Фаулеру, друг важнее, чем вся эта болтовня о двух мирах и о необходимости их не смешивать.
Может, он и прав.
Хануте наконец удалось новыми пальцами заткнуть заряженный пистолет за пояс, и он рассмеялся, как дитя. Восемь лет прошло с тех пор, как его правой рукой полакомился людоед.
– Гляди-ка, ma puce. – Сильвен вытащил из кармана позолоченный медальон. – Хозяин лавки поклялся, что мне нужно лишь вложить в него прядь волос моей бывшей жены.
Чтобы что? Взяв из рук Сильвена медальон, Лиска поднесла его к носу. Вечно эта лисица. Однако она не чуяла никакого волшебства. Сильвен наблюдал за ней с беспокойством собаки, положившей под ноги хозяину охотничью добычу, а потом молча выхватил у нее медальон и, открыв окно, выбросил его прямо на грядки Барятинского. За этим последовали ругательства в таком количестве, что хватило бы набить канадскими непристойностями весь дворец до потолка. Затем Сильвен до краев наполнил стакан коричной горилкой, расставленной в доме князя повсюду, и с мрачным видом погрузился в изучение «Лондра иллюстрейтед ньюс» трехдневной давности, где-то раздобытой Ханутой. Сильвен разбирал витиеватые буквы с большим трудом, но так упорно корпел над каждым набранным мелким шрифтом сообщением, будто в газете этого мира можно найти сокровища. У Лисы не хватало духу лишить его последней надежды.
Ночное небо за окнами было грязно-серым от московских огней, и даже луны казались окутанными людскими испарениями. Тем не менее ее не тянуло уехать отсюда. Лес и звезды заменяло переполнявшее сердце чувство. Она не желала знать, как долго это продлится. Она даже не желала давать этому чувству какое-то имя.
– «Открытие Лондрского туннеля прошло без участия его конструктора, – прочитал Сильвен. – Болезнь Изамбарда Брюнеля представляется более серьезной, чем утверждает пресс-служба королевского дома». Лондра? Звучит почти как «Лондон». Или это здесь он так называется?
Лиска бросила на Сильвена предупреждающий взгляд.
Она наполнила бокал сладким портвейном Барятинского, хотя выпила уже более чем достаточно, и взяла книгу, которую читала несколько часов, не помня ни слова. Она так явственно ощущала на коже прикосновения Орландо, словно они осели там, как оседает цветочная пыльца в меху лисицы. Она была очень счастлива. И в то же время несчастна. Напрасно Лиса напоминала себе, как часто смахивала с одежды Джекоба чужую пудру или чувствовала запах незнакомых духов, когда он возвращался от какой-нибудь возлюбленной.
Ну куда же он так надолго запропастился?
Когда Ханута в третий раз призвал ее восхититься великолепием стальной руки, Лиска огрызнулась с таким раздражением, что Сильвен посмотрел на нее с упреком, опустив газету. К черту их обоих. И ее саму к черту. Ей безумно хотелось вернуться в постель к Орландо. А еще – чтобы они с ним никогда не встречались.
Сильвен спросил Хануту, кто такие человекогоилы, и тут к дому подъехала карета. Лиска услышала, как привратники отворяют ворота. Как же у нее билось сердце, когда она подходила к окну, но из кареты вышел не Джекоб, а Барятинский. Духи, которые князь недавно велел поставить в ее комнате, она подарила горничной.
