И увидев, что те больше не интересуются им, Гоббс поспешно ретировался.
Время для Штейлы тянулось необычайно медленно. Часы казались днями. Ее спасители все время повторяли: «вот-вот». Она уже давно сомневалась, переставая верить в это «вот-вот», да терять возможность тоже было глупо. Коль уж эти люди помогли ей в трактире, то и здесь поступят благородно. Впрочем, что-то ей не нравилось в долговязом, с замашками щеголя, но верить ему хотелось все равно. Она столько намыкалась за последнее время, что буквально жаждала добра, спокойствия, уюта. Эти люди стали для нее надеждой на возвращение к прежней жизни. Нет, конечно, прежнюю жизнь уже не вернуть, но так тянуло в родные места, к близким, к знакомым! Как там мать? Как Уот и все остальные, с кем жили в родительском доме? Она вновь и вновь вспоминала их, и от приступа ностальгии стало душно в этих четырех стенах цирюльни. Стараясь хоть как-то забыться, избавиться от душевных терзаний, она решила погулять, подышать свежим воздухом. Море привлекло ее, его ширь умиротворяла, мерный плеск волн убаюкивал душу.
Гавань встретила Штейлу лесом мачт, запахом дегтя, гамом и шумом снующих туда-сюда людей. Другой бы рад убежать от суеты, а Штейла чувствовала, что именно этот кавардак дарил ей необыкновенное наслаждение. Возможно, слишком долго она находилась в одиночестве, уединении. Монастырь, потом дом Матильды. Весь день почти в одиночестве. К посетителям хозяйка старалась ее не выпускать. Не потому ли Штейла искала многолюдья, суеты? Она совершенно забыла, что такое радость, торжество, смех. Ей уже не верилось, что она когда-нибудь доживет до минуты, когда бросится в объятия Уота или закружит свою мать, хохоча от удовольствия. Боже! Неужели это случится?
Штейла бесконечно долго бродила в портовых переулках, прислушиваясь к разговорам, удивляясь новостям, о которых судачили тут же. Заметив, что на нее начали заглядываться загорелые ребята в просоленных камзолах, Штейла решила не испытывать судьбу и отошла в сторону, стояла и любовалась морем.
Море! Как любил тебя Уот! Как долго он мог наблюдать за кораблями, как обожал эту паутину мачт, рей, вантов, зеркальную гладь воды! Во всем этом действительно много прелести. Как грациозно и величественно распускаются паруса! Вот и сейчас гавань собралось покинуть какое-то судно. Чем больше на нем поднималось парусов, тем наряднее оно становилось. Потом величественно проплыло мимо Штейлы и устремилось к выходу из гавани. Сверкали на солнце паруса, поблескивала в его лучах бортовая надпись: «Эльдорадо». Красиво! Уот когда-то прямо заставил ее обучиться чтению и письму. Ей все это тогда было как будто ни к чему, а вот Уот помешан на чтении. Дороги ли были книги, он экономил на еде, чтобы их приобретать. Ходил потом голодным и счастливым. Потому счастье мы узнаем лишь после – только тогда, когда оно успеет удалиться на значительное расстояние.
Уот, Уот… Где он теперь? Что с ним? Вот кто-то на палубе «Эльдорадо» так похож на милого! Фигура такая же, походка. У Штейлы кольнуло сердце: не он ли? Уот, Уот! Скоро он будет мерещиться ей в каждом встречном. Нет, не следует так много о нем думать, иначе не долго с ума сойти.
Рассердившись, что доводит себя до галлюцинаций, Штейла махнула в досаде рукой и отправилась назад, к дому. Ноги заплетались от усталости, брела медленно, куда ей торопиться? И в груди почему-то щемило, щемило…
Если бы Штейла, уходя, еще раз оглянулась, попристальней взглянула на прохожих, то смогла бы на набережной, у самой воды, увидеть своих нынешних компаньонов. На их лицах было выражение, которого Штейле не доводилось видеть. Растерянность и беспомощность. Может быть, еще и озабоченность: что же предпринять? Случилось непредвиденное. Покидая дом Сленсера, Гоббс не сомневался, что разберется с этими нахалами, которые хозяйничают на судне его брата. Но вышло иначе. Гоббс жалел, что поступил так опрометчиво. Возможно, стоило ввести в курс дела графа, ведь это его корабль. Возможно, он бы нашел управу на этих самозванцев и даже пролил свет на тайну исчезновения Роберта.
Обернулось иначе. Нет ответа на тысячу вопросов, нет ни малейшей возможности прибегнуть каким-то образом к помощи графа. Гоббс не сомневался: предательства, каким являлся его тайный побег, да еще и кражи золота Сленсер не простит, значит, не поможет в поисках брата. Гоббс хорошо знал своего хозяина. Он ничуть не удивился бы, узнав, что граф отдал приказ о розыске Гоббса, пообещав приличную награду тому, кто доставит ему изменника или хотя бы его голову.
