– Ты все понял, Мак? Во что бы то ни стало исполни поручение.
Ла-Манш остался позади. Настолько далеко, насколько еще не близко было к Северному тропику. «Эльдорадо», гонимый попутным ветром, преодолевал милю за милей, с каждым днем приближаясь к заветной цели. Не столь, правда, стремительно, как хотелось друзьям. Людям во все времена было свойственно стремление быстро передвигаться. Насколько быстро двигались к цели своего плавания Уот с друзьями, можно понять сопоставив цифры: расстояние в шесть тысяч километров со скоростью шесть узлов.
Много раз бросали за борт верный дружище ручной лаг. Сколько послужил он на море в те времена! Утяжеленный железной оковой деревянный сектор неподвижно оставался стоять на воде, судно уходило вперед, узлы, обозначающие милю, через определенные промежутками времени ложились на воду, песок в песочных часах медленно, но неотвратимо пересыпался из одной половинки в другую. Чем стремительней двигалось судно, тем больше уходило узелков за борт в определенное струйкой песка время. Отнюдь не хитрое приспособление (точность измерения скорости лагом была очень высокой), но почти гениальное. Шутка ли: около двух столетий лаг верно служил человеку на море.
Мили одна за другой вместе с кильватерной струей оставались позади «Эльдорадо». Уот все еще не мог отойти от потрясения, вызванного потерей любимого человека. Непередаваемо много значила для него Штейла. Душа не могла смириться, бунтовала. Он не выходил к обеденному столу, старался уединиться. В порыве ностальгии Уот сделал то, что давно собирался сделать после трагического известия, да руки никак не доходили. На столе в его каюте появился небольшой портрет. Кто заходил, долго стоял и смотрел на него. Лицо юной красавицы было столь прекрасно, что, взглянув на него, каждый вспоминал молодость, свою любовь, лучшие минуты своей жизни. Да, такие глаза способны увлечь, такие волосы способны опьянить…
Портрет Штейлы был причиной грез, преследовавших с той поры многих на «Эльдорадо». За годы, проведенные в тюрьме или в море, за долгое время одиночества очерствели человеческие души до предела. Портрет, нарисованный Уотом, стирал эту черствость, будто пыль.
Было видно, что Уот вложил в него душу. И в жизни Штейла была красавицей, на холсте она казалась еще прекрасней. Каждый создатель неравнодушный к своему творению, здесь же речь идет о большем. Одновременно произошло и то, о чем друзья и не предполагали. Понимая, что кризис явно затянулся, они уже хотели каким-то образом вмешаться в это дело, помочь Уоту выйти из него. Но вдруг его поведение стало меняться. Видимо, работа над портретом была нелегким лекарством, яд потерял свою силу. Выплеснув душу на холст, он как бы облегчил ее, сбросил с плеч непосильно тяжелый груз.
Еще через пару дней Уота вообще было не узнать. Нет, он еще не хохотал от души, слушая морские прибаутки, но в глазах появился какой-то огонек. Не взирая ни на что, Уот старался приложить руку ко всему, что творилось на судне. Он лазил вместе с остальными матросами по вантам, подгоняемый зычным голосом Неда: «Фок и грот на гитовы! На грот – брассы!», налегал на ганшпуг, работал у юферса. Жизнь, казалось, снова вернулась к нему. Молодое, здоровое, наполненное кипучей энергией тело истосковалось по движению, а энергия, накопившаяся в теле, искала выхода. Все горело теперь в руках Уота. Друзья были рады видеть, что Уота больше не мучают воспоминания, он возвращается к нормальной жизни. Ведь он уже мог задержаться за столом и вместе со всеми послушать разные истории побывавших во многих забавных переделках людей. Возможно, не столько сами переделки забавны, сколько обладающие даром красноречия рассказчики преподносили их мастерски. Все взрывались дружным смехом после очередного впечатляющего финала: не успели еще страсти улечься, как следующий рассказчик, перекрикивая толпу, как бы в продолжение предыдущей истории начинал свою, которая, естественно, никакого отношения к предыдущей не имела.
Но если бы какой-то всевидящий глаз мог внимательней присмотреться к тому, что творится в это время на «Эльдорадо», он мог бы заметить: в разговорах, одновременно ведущихся на юте и на баке, существует различие, если не сказать больше. В одном месте громко и добродушно смеялись над очередной остротой, а в другом тихо шептались. А рассказчик был всегда один и тот же. Говорил лишь Чарли. Остальные заворожено слушали, видя волнение рассказчика и понимая, что сейчас будет сказано нечто важное.
– Итак, друзья мои, приготовьтесь к невероятному. Подслушанный мною разговор в капитанской каюте открыл мне глаза на многое. Я все обдумал и, боюсь, что планы наши отныне придется изменить. Да что, бестия меня возьми, планы! Жизнь наша теперь изменится основательно! Но для этого нужно изрядно потрудиться: вынести весь этот сброд, собравшийся на судне, вперед ногами через релинги.
