Так все выглядит в романе. Роскошная женщина, влюбленный русский богатырь и между ними – французский авантюрист Сен-Жермен. На самом деле ей как женщине, очевидно, был предан один Лимбург, а крутить страстные романы со всеми подряд самозванке мешала чахотка, причем уже запущенная. Она то и дело обращалась к врачу, днями лежала в постели, кашляла кровью. С интересовавшими ее лицами Тараканова не флиртовала, а вела довольно умелые разговоры о политике: в европейских притязаниях и интригах она явно разбиралась и умела правильно выявить интересы собеседников. Намерения Орлова кажутся прозрачными: он лишь играет роль заинтересованного лица, даже предлагает жениться – чтобы заманить самозванку по поручению императрицы. Любовный роман выглядел привлекательным для читателей 1990-х годов, в нем, как было модно в те годы, встречалась даже ненормативная лексика эротического характера. Но главное – факты были отнюдь не фактами, а неуемным авторским воображением и желанием подсластить историческую пилюлю. Об этом написано в работе историка О. И. Елисеевой «Княжна Тараканова от Радзинского»: «…Книга Радзинского не только и не столько о конкретных героях, сколько о человеческой подлости вообще. Подл Орлов, предающий любимую женщину в руки врагов, подла Екатерина II, с наслаждением играющая судьбами других людей. Даже княжна Тараканова, которой автор сочувствует, и та до нельзя подла по отношению к любящим ее людям. Честный князь Вяземский – не имеет своего лица, а значит, в критический момент тоже может сподличать. Добрый князь Голицын, жалеющий больную Тараканову, несмотря на свое сочувствие, выполнит любой, самый жестокий приказ императрицы, даже вздернет беременную арестантку на дыбу.
Удивительно, но такая же картина повторяется и в других произведениях Радзинского. В “Моцарте”, в “Казанове”… Примечательно рассуждение автора о читающей публике: “Казанова-старик хорошо знал людей: если рассказывать им о себе вещи низкие – только тогда они поверят и в высокие”. Хочется только спросить: в какие высокие? Человеческую низость Радзинский живописал со вкусом, смачно. А вот до “высокого” как-то не добрался: то ли сил не хватило, то ли времени, то ли знания предмета»[7].
Почему читателям нужна пошлость со страстями и похождениями, совершенно не реальными? Потому что действительность прозаичнее и скучнее: это – карьера, власть, политика. Когда-то и Александр Дюма-старший делал себе карьеру на перекраивании истории.
Итак, граф Орлов, вознамерившись произвести арест, долго подбирался к княжне, но ему мешали ее охранники и прислуга. Удалось арестовать ее, только заманив на адмиралтейский корабль. После того как на палубе началась заварушка, Орлов незаметно удалился, чтобы предоставить капитану Литвинову исполнить его миссию. Тот объявил княжне, что она арестована. Орлов же, чтобы не показать своей причастности к ее задержанию, сам играл роль арестанта, отправленного в тюрьму Ливорно, а княжна писала ему письма, в которых клялась в любви и просила ее освободить.
Впоследствии княжна пыталась вернуться, просила отправить ее к мужу – графу Лимбургу, но – слишком поздно. Она попала в ловушку, то есть Петропавловскую крепость, где и умерла. Известно было, что императрица вовсе не желала ее смерти, даже предлагала ей то, что сейчас в уголовной практике называют «сделкой», – отказаться от своих легенд, выйти замуж за Доманского и получить свободу. Попытки склонить ее к признанию в обмен на освобождение и женитьбу с ее поклонником Доманским ничего не дали. Судя по всему, эта загадочная незнакомка сама уже верила в свою легенду и не желала признавать себя обычной женщиной. Это была своеобразная паранойя. Но могла быть в ее словах и какая-то правда.
Художник К. Флавицкий изобразил ее на своей картине погибающей во время знаменитого наводнения 21 сентября 1777 года, однако это тоже мистификация, художественный вымысел. Есть сведения, что она умерла за два года до наводнения – 4 декабря 1775 года от туберкулеза. В то время ей было около 30 лет.
Кем же была эта авантюристка?
Томмазо д’Античи, видевший ее в Риме, считал ее немкой. Английский посланник в России Роберт Ганнинг говорил, что она дочь пражского трактирщика, а английский посланник в Ливорно считал, что она дочь булочника из Нюрнберга. Со своим женихом, немцем Лимбургом, девица переписывалась по-французски, из чего историк Дьяков заключал, что она француженка. Она сама довольно долго называла себя персидской принцессой, «султаншей Али-Эмете»: очевидно, в этом была своя экзотика. Через полтора века, в годы Первой мировой войны, так же поступит авантюристка и шпионка Мата Хари. Но никто не называл самозванку русской, а она так и не признала своей вины и не назвала настоящего имени.
