Теперь Радамес каждое утро гулял то по одному, то по другому берегу реки, прочесывая своей кладоискательной машинкой окрестные поля, виноградники и огороды соседей. Согнувшись, подтягивая за собой больную ногу, он неторопливо бродил по тропинкам, тщательно изучая грунт. Летом по лицу реками тек пот, а после сильного дождя под подошвами ботинок скрипели панцири повылезавших улиток. Иногда металлоискатель издавал резкие звуки. Долгое время обнаруженные сокровища оказывались старой вилкой или проржавевшим гвоздем, но в конце концов настойчивость Радамеса была вознаграждена. Сначала он нашел несколько средневековых момент в речном иле, а потом – об этой находке он из осторожности не рассказал даже жене – выкопал прекрасно сохранившееся старинное золотое ожерелье. Много лет спустя после смерти деда Норма отвезла украшение на экспертизу в Британский музей в Лондоне и выяснила, что оно относилось к эпохе Римской империи.
Снежинка и прибывшие гости уже около часа сидели на кухне и разговаривали, когда вернулся Радамес.
– Привет, пап, смотри, кого я привез! – сказал Гвидо.
– Последний раз, когда я тебя видела, у тебя еще борода не росла, – засмеялась Аделе, обнимая зятя.
– Что-нибудь нашел? – спросила Снежинка.
– Да нет, какое там! Но когда меньше всего ожидаешь, оно случится.
– Ага, случится, что в тюрьму тебя посадят! – сухо ответила жена.
В этот момент раздался бой часов с кукушкой. Последний раз их заводили еще до войны, но часы все шли и шли, так что хозяева давно перестали удивляться. Рядом с часами висел фотопортрет в оттенках сепии, запечатлевший Беппе и Армиду: муж в застегнутой на все пуговицы рубашке и шляпе, жена – с седыми волосами, в темном платье с квадратным вырезом. Супруги смотрели в объектив серьезно, явно относясь с некоторым опасением к странному аппарату, способному так правдоподобно передавать человеческие чувства.
Родственники еще поболтали о том о сем, потом Аделе спросила:
– А как Дольфо?
– После несчастья, постигшего его семью, он уже не тот, что раньше, – вздохнула Эльза. – И Зена тоже. Как вообще можно оправиться после подобной трагедии? Единственная дочь, да еще и внук, который должен был вот-вот появиться на свет.
– Нужно время, а дальше кто знает. Но прежними им уже не стать, – сказала Снежинка со слезами на глазах.
Все ненадолго замолчали. Воспоминания о Донате наполнили комнату.
– А тетя Эдвидже? – спросила Аделе, пытаясь сменить тему.
– Она совсем старая и не вполне дружит с головой. Разговаривает сама с собой, а когда вспоминает, что нужно поесть, накрывает на двоих или на троих. Говорит, что ждет гостей, но уже много лет она никого, кроме нас, не видит. Сейчас поедем ее навестить.
– Я отвезу вас на машине, – предложил Гвидо, и все родственники поехали в сторону дома в Ла-Фоссе.
Уже лет двадцать назад Эдвидже перестала шить свадебные платья, потому что мучилась от артрита и почти потеряла зрение, но переезжать отказывалась категорически. Она жила как отшельница, практически не выходя из родного дома, разве что в гости к Снежинке по воскресеньям пару раз в месяц, когда племянники увозили ее чуть ли не силой. В остальном все ее дни проходили одинаково. Утром Эдвидже вставала, умывалась и шла на кухню, где ее уже ждал готовый завтрак: скатерть на столе, свежий хлеб, чашка с ложкой и сахарница. На плите уже кипел кофейник, в ковшике грелось молоко.
– Спасибо, мама, – говорила она.
Для Эдвидже в происходящем не было ничего странного: она давно жила наполовину в мире живых, а наполовину – в мире мертвых. Каждый вечер она играла в карты с Джакомо, который всегда являлся с неизменной веревкой на шее. Прадед и правнучка садились друг напротив друга, и Эдвидже угощала его кофе, печеньем и анисовой водкой. Когда она добавляла бутылку любимой настойки в список покупок, Снежинка поражалась:
– Да я же тебе неделю назад ее покупала!
– Ну, я же не одна ее пью, – оправдывалась тетя, а потом, вечером, напоминала Джакомо не перебарщивать с анисовой настойкой, чтобы ее не обвиняли, будто слишком много пьет.
Казалось, некоторая часть Эдвидже уже перешла в иное состояние. Она ненадолго возвращалась в мир живых, когда усиливалась боль от артрита или какие-нибудь очередные свидетели Иеговы стучались в дверь, но все чаще проводила целые дни, ругаясь со своим отцом Акилле или матерью Анджеликой, как делала в юности, когда ее запирали в комнате на ключ, или играя в карты с прадедом Джакомо. Все чаще ей доводилось сомневаться, врач ли выписал ей отвар для желудка или этот рецепт ей сообщила Виолка, по радио она слышала забавную фразу или от дедушки Доллара. В любом случае Эдвидже постепенно смирялась с собственной смертью гораздо легче, чем когда бы то ни было – с собственной жизнью.
