«Старики все остались здесь, среди коров и свиней, а молодые бегут, чтобы работать на заводах», – думалось Гвидо в то утро. Однако Стеллата казалась такой целостной, нетронутой и прекрасной, что в первый раз с момента своего отъезда из этих мест он подумал, что хотел бы закончить жизнь здесь, на берегу реки.
– Да замолчи ты! – повторял Радамес.
Но Снежинка была слегка навеселе и продолжала рассказывать скабрезные анекдоты.
– Вот этот послушайте. Старуха говорит мужу: «Знаешь, дорогой, после стольких лет совместной жизни, я хочу тебе кое в чем признаться». – «Слушаю тебя, милая». – «Всякий раз, когда мы с тобой занимались любовью, я думала об Амедео Наццари» А муж: «Ну, тогда и я тебе признаюсь: я тоже думал о нем!»
– Да замолчи ты! Мелешь языком только попусту, – настаивал Радамес, но она его не слушала и лишь хохотала от души.
Человек тридцать собралось во дворе за домом Снежинки, чтобы отпраздновать возвращение Аделе из Бразилии. Конечно, поначалу отсутствие Дольфо и разговоры о трагедии, случившейся в прошлом году, навевали невеселые мысли, но постепенно, выпив стаканчик-другой, все расслабились, и то, что задумывалось как тихие посиделки, превратилось в шумный праздник. Гости с удовольствием ели и пили, пустые бутылки выстраивались вдоль стены.
К одиннадцати вечера Радамес казался единственным, кто еще не захмелел. На ужин собрались братья и сестры Гвидо со своими семьями, а также другие родственники, со стороны Казадио: всем хотелось повидаться с Аделе.
Тетя Эдвидже сидела во главе стола. Время от времени она опускала голову и ненадолго засыпала, сладко похрапывая, несмотря на царивший вокруг гвалт.
Женщины без умолку болтали, их мужья то и дело запевали какую-нибудь песню, причем репертуар варьировался от «Белла чао» до «Парня с улицы Глюк».[26] Дети, на которых уже давно никто не обращал внимания, носились в свое удовольствие между столами. Группа родственников бурно спорила о том, правда ли Меркс лучше Коппи и справедливо ли досталась Германии победа на чемпионате мира месяц назад.
Периодически Эдвидже просыпалась от особенно громкого раската хохота и растерянно оглядывалась вокруг.
– Ох, кажется, я задремала на секунду, – говорила она.
– Да шла бы ты уже в кровать, – время от времени предлагала Снежинка.
Стояла жара, дышать было нечем. К полуночи дети заснули: кто на стульях, кто на складных шезлонгах – в то лето все покупали их и брали с собой на пляж на берегу По. Но взрослые и не думали расходиться.
– Идите домой уже, и мы спать пойдем! – повторяла Снежинка, пытаясь приструнить гостей.
Наконец, все разошлись, остались только Радамес со Снежинкой, Гвидо с Эльзой и дочерью, Аделе и только что проснувшаяся тетя Эдвидже. Воздух оставался душным, и в тишине, воцарившейся после ухода родственников, всем внезапно стало грустно. Они продолжали молча сидеть за столом, никому больше не хотелось идти спать.
– Дышать совершенно нечем в такую жару. Давайте прогуляемся вдоль реки, – предложил Гвидо.
Дом закрыли на ключ, и все стали подниматься по ступенькам, ведущим к дамбе на берегу. Эдвидже опиралась на палку, а с другой стороны ее поддерживала Снежинка. Эльза помогала Радамесу, в темноте неуверенно тащившему больную ногу.
– Ну мы и компания развалин! – заметил он.
– Ничего, потихоньку еще тащимся вперед, – ответила Эдвидже. Сама она поднималась по ступенькам с трудом, тяжело дыша, но не собиралась сдаваться.
Ночь стояла ясная. Полная луна освещала даже те места, куда не доходил свет от фонарей. Река казалась гладкой, как шелк. Родственники шли рядом, неторопливо, переговариваясь шепотом. Каждый боялся разрушить волшебство момента неосторожным шумом.
На следующее утро Гвидо, Эльза и Норма собирались домой. Аделе оставалась на целый месяц, но уже предчувствовала, что время пролетит в один миг и ей будет тяжело отбыть обратно в Бразилию. «Почему уезжать всегда так сложно?» – спрашивала она себя. В те дни она не раз задумывалась, не остаться ли здесь, ведь, по-хорошему говоря, ничто не мешало ей провести последние годы жизни на родине. Однако Аделе знала, что всегда должно быть что-то или кто-то, что удерживает тебя в этом мире, и чувствовала, что уже не принадлежит никакому месту – даже тому, где когда-то родилась.
Все остановились полюбоваться сверкающими водами По.
– Папа, я через месяц уезжаю, – внезапно объявила Норма.
– Куда? – спросил Гвидо, не отрывая взгляда от реки.
– За границу. Не могу оставаться здесь.
Отец, по своему обыкновению, ничего не ответил, но Норма знала, что сейчас у него ком стоит в горле.
