В ту ночь тетя и племянница спали в одной кровати. Они еще долго болтали, после того как выключили свет. Разговор двух постаревших женщин крутился в основном вокруг воспоминаний, как будто о настоящем мало что можно было сказать, а уж о будущем тем более.
– А как твоя дочь? – спросила Эдвидже.
– У нее своя жизнь, мы редко видимся. Она развелась с мужем много лет назад, но это к лучшему. Теперь преподает рисование в школе, – ответила Аделе.
– Зря ты мало с ней видишься, это же твой единственный ребенок.
– Мы слишком разные, мне всегда было тяжело с ней.
– Мы не выбираем своих детей. Когда они рождаются, надо принимать их такими, какие они есть.
Последовала долгая пауза, а потом Аделе тихо сказала:
– Может, мне было бы лучше не иметь детей.
Тетя резко повернулась, уставившись на нее своим взглядом, казалось, проникающим в самую суть вещей:
– Ребенок – это всегда дар свыше.
Аделе не ответила. Она подумала о Марии Лус, и, как обычно, это мысль принесла ей только горечь. Ее грусть наполнила кровать, а потом и всю комнату, проникла сквозь стены, разлилась по округе до самых полей пшеницы.
На следующее утро Аделе резко подскочила на кровати, разбуженная громким голосом:
– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti… Gratia Domini nostri Iesu Christi, et caritas Dei, et communicatio Sancti Spiritus sit cum omnibus vooobisss…[25]
– Боже мой, как я испугалась! Что это?
– Да ничего, это дон Романо по мегафонам мессу передает. Столько лет коммунисты пытаются с ним сладить, но без толку.
Несмотря на решение Второго Ватиканского собора, предписывавшее вести богослужение на государственном языке, дон Романо остался верен латыни. Когда городской врач спросил его о причинах такого решения, священник ответил:
– Ты бы смог разговаривать с женой на правильном итальянском, если до этого вы сорок лет общались на диалекте? Ну так вот и для меня это то же самое. С Господом я всегда говорил на латыни и буду и дальше так делать.
– Он до сих пор жив? – поразилась Аделе.
– Он старше меня, наверное, ему года сто три или сто четыре. Тут есть молодой священник, который ему помогает, но воскресную мессу дон Романо всегда служит сам. Иногда, правда, засыпает, прямо стоя на коленях перед алтарем или во время причастия. Но что тут поделаешь, возраст. Он настоящая знаменитость, даже из Римини приезжают встретиться с ним.
– Но зачем?
– Для изгнания бесов. Ему равных нет в освобождении одержимых.
– И люди в это верят?
Эдвидже слегка приподняла веки, глядя в пустоту. Узкие губы, впалые щеки, рот давно без зубов. Наконец, она сказала:
– А что делать нам, старикам, как не верить в сказки?
Молодой священник, помогавший дону Романо, приезжал из Феррары. Худой и абсолютно лысый, несмотря на юный возраст, он был совершенно не рад мотаться в захолустный городишко на берегу По.
Здание церкви пребывало в плачевном состоянии: фрески давно покрылись плесенью, а статую Девы Марии укутывала, будто шаль, паутина. Помощник дона Романо давно бросил всякие попытки поддерживать порядок. Он приезжал, оплачивал счета, исповедовал стариков, готовил пару детей к первому причастию, а потом торопливо отбывал на своем голубом «Фиате 500» обратно в город.
В тот момент, когда из мегафонов полился голос дона Романо, вещавшего на латыни, Гвидо гулял по берегу реки. Он проснулся на рассвете, захотел помочиться и пошел по лестнице, ведущей на чердак. Именно на этих ступеньках его мать держала белые эмалированные ночные горшки. Вот уже много лет Гвидо жил в доме с унитазом и кнопкой для смыва, но тем утром ему показалось совершенно естественным воспользоваться одним из горшков, расставленных на лестнице.
Одевшись, он вышел во двор и увидел Снежинку, собиравшуюся кормить кур.
– Иди посмотри, есть ли там яйца, я тогда тебе его взобью с сахаром и добавлю в кофе, – предложила она сыну.
Гвидо собрал еще теплые яйца, и мать приготовила ему сладкий яичный крем, придающий силы, точно такой же, как делала, когда сын только вернулся из тюрьмы – такой худой и измученный, что его не узнал родной дед Беппе.
После завтрака Гвидо пошел прогуляться. Воздух ранним утром был еще свежим, а небо – бесцветным. Река тихонько текла в сторону моря, а листья тополей посверкивали в первых лучах солнца. Несколько женщин подметали мостовую, вдалеке кукарекал припозднившийся петух. Все казалось таким правильным и спокойным, таким по-настоящему родным, навсегда запечатленным в памяти поколений, передающимся от отца к сыну.
Раздумывая обо всем этом, Гвидо сам не заметил, как подошел к дому Нены Казини – знаменитой местной рыбачки, грозы осетров, которую знал с детства. Она сидела на крыльце и натягивала сапоги.
– Привет, Нена.
– О, Гвидо! Ты когда приехал?
– Вчера вечером. Пойдешь рыбачить?
– Да, сейчас самое лучшее время.
Конечно, Нена постарела: волосы побелели, а глаза превратились в щелочки. Однако ей удалось сохранить энергичность и тяжелую поступь, от которой лягушки разбегались в стороны и прятались в траве.
