Уже который день не прекращается дождь. Ноги увязают в грязи по щиколотку, форма давно насквозь промокла, несмотря на надетый сверху плащ. Окоченелые, они стоят плечом к плечу в этой вонючей жиже. Вот уже две недели как они ждут, не двигаясь с места. Грязные, вечно насквозь продрогшие. Летом не было житья от мошкары и духоты, но теперь наступили холода, и стало еще хуже. Земля размокла от дождей, и в воздухе повисла невыносимая вонь от застарелых экскрементов. Нет никакой возможности пройтись, размять ноги. Их окоп представляет собой узкий туннель, обложенный мешками с песком, набитый людьми, ящиками с боеприпасами, винтовками и мусором. Штабелями свалены брезентовые носилки, в ожидании очередного сражения. Счастливчики те, кого на них погрузят: часто мертвых оставляют гнить прямо посреди поля. В землю закапывают только вконец разложившиеся трупы, лица которых уже не отличишь одно от другого.
Солдаты переступают с ноги на ногу, чтобы немного согреться. Некоторые курят, другие пишут письма домой.
Эразмо думает о Нине. Его друг Данило читает письмо матери. Она пишет ему, что собирается сменить в доме занавески и посадить новые кусты роз в саду. Обещает прислать денег, а заодно напоминает, чтобы он был осторожен и не подвергал себя опасности. Еще мать советует ему какое-то новое эффективное лекарство от кашля, о котором она недавно услышала. Кажется, его название – «героин». Она уточнит и сообщит ему.
Эразмо знает, что ему повезло: вот уже два раза он ходил в атаку и до сих пор отделался всего парой царапин. В первый раз он оказался возле кладбища. Пушечный залп поднял в воздух немало мертвецов из могил, и обрубки тел засыпали юношу. Он выбрался из-под них, сотрясаясь от отвращения. Вонь стояла невыносимая, и очень скоро на нее сбежались крысы – огромные, жирные зверюги. Они кинулись пожирать разлетевшиеся останки: довольно пища́, они грызли кто руку, кто череп. Эразмо стошнило. Он до сих пор не знал, как выбрался живым из того ада. А потом он видел безумные глаза выживших и множество тел, сваленных на спины мулов. Они всё прибывали и прибывали с линии фронта, и казалось, никогда не закончатся.
– Это плановые потери – число убитых, рассчитанное по статистике, – сказал ему однажды Данило и объяснил, что именно поэтому половину из них посылают в атаку без винтовки. – Генералы знают, что из ста человек пятьдесят будут убиты, поэтому пехоте дают указание использовать винтовку первого же солдата, что падет мертвым поблизости.
Эразмо быстро понял, что война проявляет в людях все самое скверное. В случае победы многие высовывались из укрытий и стреляли в спины убегающих австрийцев, просто так, без причины. Ненависть росла день за днем, час за часом. Ненависть к врагу – несомненно, но, может, даже еще сильнее – к собственному руководству, к тем, кто развязал эту войну. Чтобы поддерживать порядок, офицеры постоянно угрожали расстрелом, а порой и приводили угрозы в действие, причем с соблюдением полного равноправия: к стенке ставили и тех, кто совершил те или иные проступки, и тех, кто не имел к ним никакого отношения. Недавно наказанием за попытку бунта стала смерть десятерых солдат, имена которых выбрали по жребию. Двое из этих несчастных в день восстания еще даже не успели приехать на фронт. Перед расстрелом один из них лишился чувств, а второй все твердил с завязанными глазами:
– Полковник, но меня даже здесь не было во время бунта.
И полковнику ничего не оставалось, кроме как ответить:
– Если ты невиновен, Господь учтет это.
По-прежнему льет дождь. Эразмо смотрит, как унтер-офицеры раздают бутылки с крепкой настойкой. Он уже знает: алкоголем их поят, чтоб не боялись идти на смерть. Солдаты отпивают из бутылок и передают их дальше, не глядя друг на друга.
Эразмо ищет глазами своего друга. Данило двадцать два года, но он худой, как подросток, и на лице нет и следа бороды. Вчера ночью Эразмо слышал, как он плачет, но ничего не сделал. Никто ничего не сделал. Теперь он смотрит, как товарищ наполняет стакан, держа его тонкой, почти женской рукой. Он подносит настойку ко рту и выпивает залпом.
Подходят карабинеры и выстраиваются в шеренгу позади пехоты. Когда начнется атака, они будут стрелять в каждого, кто попытается покинуть строй, а солдат, которые не хотят кидаться под огонь австрийских пулеметов, хватает в каждом бою.
Данило держится рядом с Эразмо, как будто присутствие друга может защитить его и принести удачу.
Подъезжает машина. Дверца неспешно открывается, и выходит генерал.
– Боже ты мой… Похоже, дело серьезное, – шепчет кто-то.
Генерал чисто выбрит, у него светлые волосы и до блеска начищенные сапоги. Над его головой солдат держит раскрытый зонт. Голос у генерала громкий, четкий: его речь звучит властно, но в то же время тепло, по-отечески. Он говорит о мужестве, о матерях, что ждут их и гордятся, о детях, которых нужно защищать, чтобы в будущем они могли называть себя итальянцами.
– Ерунда! – тихонько заявляет Данило.
