Нина Авдотьевна проводила их глазами и пошла, переступая, подныривая, раздвигая руками лианы из тросов, кабелей, проводов. В одном месте дорогу перегородил стальной вал, покрытый бурой замшей ржавчины. В полутьме тёмно-рыжие пятна придавали ему плюшевость.
В другом месте на пути встал станок, по которому расхаживал силач в чёрной повязке корсара. Веретено станка кружилось, из-под сверкающих резцов тянулась серебристая нить стружки. Пряжа излучала мягкое сияние.
Нина Авдотьевна не решилась обратиться к корсару, обошла станок и упёрлась в стену. Пошла вдоль и вскоре обнаружила дверь, за которой таилась небольшая прямоугольная комната, залитая ярким электрическим светом. Стены были покрыты грязно-белым кафелем, окно – плотно закрыто листом фанеры.
На жёлто-коричневом кафеле лежала картонная коробка, в которой, уткнувшись в пушистое брюхо рыжей кошки, спали три маленьких котёнка. Рядом стояли два блюдца – с молоком и рыбой. Кошка подняла голову, вопросительно посмотрела слезящимися глазами, улыбнулась и снова улеглась. Женщина закрыла дверь и побрела дальше.
– Это нелепо, – говорила она. – Так не бывает. Всего-то и надо – подготовить текст. Один маленький текст. Его можно было бы написать и не приходя сюда. Как и многие другие тексты. Все компании одинаковы. Все динамично развиваются и ударно работают. Всё это можно сказать по телефону. Всё это можно написать даже не общаясь по телефону, потому что всё, что можно про них сказать, уже давно сказано…
Ей хотелось плакать.
Ещё метров через сто пыльное облако сгустилось и превратилось в массивные ворота. Споткнувшись, Нина Авдотьевна посмотрела под ноги: это была железная дорога. А значит, свобода совсем близко! Дорога должна вести на свободу. По крайней мере, можно идти по ней и не сбиться с пути.
С замиранием сердца Стародумова открыла маленькую тяжёлую дверку в самом низу огромных ворот и шагнула в непроглядную пелену. Её обволокло туманом, оглушило свежим воздухом и ветром, запахом сырости и йода. Некоторое время она стояла, закрыв глаза и наслаждаясь. Ветер смахнул усталость, подарил надежду, погладил лицо большими холодными ладонями.
Женщина пошла по рельсам, мимо деревянных ящиков высотой в два человеческих роста, мимо контейнеров и низкорослых мёртвых деревьев. Метров через двести она поняла, что идти некуда. Туман был непрогляден, дорога могла оказаться сколь угодно долгой. Оставалось вернуться и продолжить поиски хоть одного живого человека, который умеет говорить, слышать и улыбаться.
Нина Авдотьевна зашла в цех, в чёрное ошеломительное пространство, и, услышав за своей спиной грохот закрывшейся двери, вдруг почувствовала, что смертельно устала. Она увидела скамейку, села на неё и решила, что больше никуда не пойдёт. Будет сидеть здесь, пока её не найдут. Прикрыла глаза и моментально уснула, и тут же перенеслась в удивительный мир, где много солнца и яблок. Из разжавшейся руки выскользнул диктофон.
Через несколько минут по бетонному полу пробежали глухие тяжёлые импульсы, а затем в мареве, сотканном из мельчайших металлических частиц, проступили три кубические чёрные фигуры.
Фантасмагорические гиганты медленно приближались. Они были коротконоги, мускулисты и непостижимо массивны. Они пришли из мрака, из копоти, из пламени, из тартара, из кузницы Гефеста. Их тела дышали силой и жаром. На лицах, коричневых от огня, светились добрые глаза.
Большие руки протянулись к Нине Авдотьевне и уложили её в колыбель из ладоней, заботливо оплетённую бортиками узловатых пальцев. Она ничего не почувствовала и не проснулась, высоко взлетая над бетонным полом. Двое гигантов, унося Нину Авдотьевну, уходили во тьму. Третий обернулся, не без труда взял двумя пальцами диктофон и неуклюже поспешил за товарищами.
21.
Тот, кто в чёрном пиджаке, сидел во главе длинного лакированного стола, сцепив пальцы. Напротив, на другом конце, сидел Серафим. В полутьме казалось, что над его волосами разливается лёгкое сияние. Пиджак смотрел с неприязнью.
– Зачем ты приходишь так часто? – спросил он. – Это нечестно. Я же вижу. Ты даёшь им шанс.
– Я ничего не даю. Шанс изначально есть в каждом. Тебе не о чем переживать.
– Как же! – зло выкрикнул пиджак. – Ведь ты отлично знаешь, как всё будет!
Серафим чуть наклонился и прищурился.
– А ты? – сказал он. – Ты знаешь?
– Нет! – прошипел пиджак, касаясь рукавами воротника. – Я не знаю ни прошлого, ни будущего. Но у меня есть силы, чтобы владеть настоящим.
– А тебе никогда не казалось, что ты владеешь ненастоящим временем?
– Игра слов, – ухмыльнулся пиджак, странно изгибаясь. – Я не знаю, какое количество следов вмещается в поле, но этого никто не знает. Те, кто проходят поле, никогда не возвращаются, чтобы поделиться опытом, только машут издалека и делают какие-то знаки. Но я успел понять, что есть мучительная инерция, когда душа тоскливо мечется в закоулках тяжело шагающего тела. Ты не представляешь, какие выводы я вытащил из этого знания!
– Количество шагов ведомо тому, кто создал поле, – сказал Серафим.
