– Да кому оно нужно, это поле! Есть непреодолимые слабости. Перед многими достаточно поставить маленький холм, чтобы они перестали видеть далёкие горы, до которых, кстати, мало кто может дойти… И потом, что за игры? Ты на них действуешь, они видят, что где-то что-то сквозит и мерцает, а что конкретно – непонятно. Сплошной обман. А я – я даю гарантии и уверенность.
– В каждом есть предчувствие близкого выхода. Многие стремятся залезть на воздушный шар по высокой лестнице, а ты пытаешься убедить, что лестница – это и есть шар.
Пиджак прошипел в ответ и принялся перебирать лежащие на столе бумаги, ручки и сувениры. Гость встал и вышел на балкон, опоясывающий башню, в которой располагался кабинет Акционера.
Серафим посмотрел на север. В тумане пыхтел тепловоз, везущий Редьярда к Морю.
На востоке Алина беседовала с Николаем о намёках и оттенках, а Ефросинья Харитоновна дремала на скамейке.
На юге Саша сидела перед остатками кирпичной стены, рядом в шезлонге сидел художник. Они давали имена зримому.
На западе три гиганта несли спящую Нину Авдотьевну по цеху, а Бердин ругался со стеной.
Тогда Серафим ещё раз прошёл по балкону вокруг башни, заново обратил свои взгляды к четырём сторонам света и увидел иное.
На севере дышало Море, в котором спали ржавые корабли, покачивались скелеты и неспешно проходили серебристые рыбы.
На юге волновалась белая степь, чей мелкий песок ещё хранил память о большой воде, а воздух был исполнен чистоты и печали.
На западе и востоке пустыня плавно переходила в леса, где рос мох, бродили древние звери с влажными очами, а в кронах спали птицы.
И тогда Серафим в третий раз обошёл башню, и в третий раз посмотрел другими глазами вокруг, и увидел иное.
На севере в воздухе дрожало влажное марево. Море жадно впитывало Солнце и тяжело качалось в огромной песчаной колыбели.
На востоке облака закручивались штопором, неосязаемые сгустки растекались по небу. Тёмно-синяя бездна наливалась и густела.
На юге за границами кратера вставало белое свечение. Тучи песчаной пыли летели, набирая высоту. За очередной бурей должно было последовать затишье.
На западе расстилалось зарево, горизонт был охвачен багровым свечением. Это свечение видели многие из разных мест. Планета поворачивалась к звезде другим боком.
– Осень скоро, – сказал Серафим. – Аминь.
22.
Море долго серело сквозь туман, не позволяя точно определить расстояние, а потом вдруг появилось и заполнило мир до краёв. У Редьярда перехватило дыхание.
Ему вспомнилось детство, долгие игры на берегу, путешествия на корабле. Море всегда было разным, оно меняло цвет в зависимости от погоды и настроения, одно оставалось неизменным: необъятность. Можно было долго плыть, изучать атласы, слушать рассказы, но от этого стихия не становилась более понятной.
– Сейчас объедем холмик, и вы увидите терминалы, – прокричал Черепанов. – Там довольно большая полоска берега забетонирована и обустроена. Иногда приходит паром, принимает на борт грузы и уходит обратно.
– Обратно – это куда?
– Вероятно, обратно – это по ту сторону моря, – предположил машинист.
Когда холмик остался по левую руку, Редьярд подумал, что слово «терминалы» было излишне громким. На берегу чернели две кучи угля, рядом стоял невысокий старый кран, а за ним – буксир на приколе. Чуть поодаль торчали два больших деревянных сарая и прямоугольное бетонное здание с жалюзи на окнах.
Тепловоз подошёл к крану, сбавляя ход, и наконец остановился. Черепанов и Князев спрыгнули на твёрдый песок, выглаженный и спрессованный ветром. Казалось, это место продувается со всех сторон света, но влажное дыхание стихии говорило о бесконечности и продолжении, и это исцеляло и спасало.
– Ну всё, – сказал Черепанов. – Я сейчас пойду груз оформлять, потом всё это добро будут сгружать, а часа через два поеду обратно. Вон там администрация порта. Сходите, поговорите и возвращайтесь.
– Спасибо, Гавриил Романович.
Редьярд побрёл к бетонному зданию, осматриваясь. Его поразило безлюдье. Скудность материала, из которого был слеплен этот уголок мироздания, ясно говорила: край света находится именно здесь. Причём нельзя было сказать определённо, край какого именно света. Вспомнилась «Аэлита», фотографии Марса, безжизненные и недосягаемые пустоши далёких планет.
На двери отсутствовала табличка, но за одним из окон горел свет, и Редьярд, вздохнув, шагнул навстречу очередному интервью в своей журналистской судьбе. Он подумал, что заранее знает всё, что ему скажут.
В длинном безлюдном коридоре плавал полумрак. Двери молча чернели друг против друга, одна была распахнута, из неё струились свет и голос. Человек, сидящий в кабинете, громко говорил по телефону. Увидев посетителя, крикнул в трубку: «Перезвони позже, ко мне пресса приехала!» и, привстав, протянул руку:
– Борис Эдуардович. Никак газета снова выходит? А? Да? И это правильно! Жизнь в городе кипит, нам без прессы никак нельзя. Нам до зарезу нужна площадка для эффективного обсуждения.
– Очень приятно, – сказал Редьярд. – Я хотел бы подготовить репортаж о работе порта…
