В помещении было накурено. На столе, застеленном старой газетой, стояла тарелка с яблоками, в углу с виноватым видом замер маленький бюст мёртвого вождя, по углам висели плакаты с полуголыми девицами. Элеонора скользнула по девицам весёлыми глазами и подвинула Нине Авдотьевне стул.
– Как вы пришли в профессию? – спросила Нина Авдотьевна, включая диктофон.
– Хороший вопрос! – оценила Элеонора. – Значит, я сначала в техникуме отпахала, потом сюда пришла, в пятый сектор. Поработала. Когда получила разряд, начальник вызвал, посмотрел пронзительным взглядом и спросил: «Кем хочешь быть – технологом или конструктором?» Конечно, я пошла в технологи.
– Почему?
– Технолог – это же мечта! Технологи, они всё время здесь, на производстве, в постоянном диалоге с коллективом! Так сказать, в гуще событий, в кипении жизни! Всё, что здесь делается, зависит от нас, технологов. Как обработать деталь, чем обработать, за какое время – это всё мы должны рассчитать. Тут фантазия, знаете, какая нужна? О-о-о! Тут без фантазии никак.
Мартынова замолчала и, улыбаясь, смотрела на Стародумову. Та заволновалась: ей решительно не о чем было спрашивать.
– Какие задачи, стоящие перед вами, можно назвать самыми актуальными?
– Вот вы прямо в яблочко попали своим вопросом! – снова оценила девушка и вздохнула. – Всё на самом деле сложно, потому что системы нет. Живущую здесь совокупность погрешностей невозможно перебить точечным влиянием чего-то гениального. И даже когда мы внедряли бриллиантовые резцы и алмазные фрезы, ничего не вышло. Потому что это вопрос менталитета. Мы им инструмент, а они нам – саботаж. Я пытаюсь объяснить, а у них один ответ: мол, хотели как лучше, а не выходит по калибру.
Нина Авдотьевна негодующе мотнула головой.
– Нормальная работа не должна быть исключением из правил, – резюмировала Элеонора. – У нас сейчас как: ой, мы обработали резьбу – и все радуются и водят хороводы. А надо наоборот: наладить процесс и получать удовольствие. Чтобы заказчики удовлетворённо резюмировали, а не строчили в вышестоящие.
– Я так понимаю, вы свою работу любите, – умоляюще сказала Стародумова.
– О, да! – засмеялась девушка. – Здесь мой второй дом. Мне иногда снится страшный сон, что работы нет и я сижу дома. Бр-р-р! Часто задерживаюсь до полуночи, а то и дольше. Меня муж ругает, я, говорит, соберу твои вещи и выгоню из дома, – Элеонора расхохоталась, показав крепкие белые зубы. – Как же! Он ведь без меня жить не может: любит! Но это уже лирика, это в статье писать не надо…
Через десять минут Нина Авдотьевна миновала заводскую проходную. Охранницы не обратили на неё внимания.
– …он полгода встречался с цирковой гимнасткой, – вполголоса говорила одна другой, – но потом бросил, потому что побоялся, что она ему клоуна родит…
Через час Стародумова сидела в пустой редакции и по капле выдавливала из себя журналиста. Работала она обычно так: сначала выписывала в блокнот основные аспекты, потом набивала текст в компьютере, распечатывала – и начинала править уже на бумаге: перечеркивала и надписывала, вырезала абзацы и подклеивала их к другим участкам текстового полотна. Если требовалось перенести большой кусок текста, Нина Авдотьевна обводила его маркером и нумеровала, ставя такую же цифру в той точке, где выбранным словам предстояло обрести вечный покой.
Результат этого труда мог ужаснуть непосвященного, сама же Нина Авдотьевна легко разбиралась в своих шифрах. Но сейчас система стала сбоить: всё чаще Стародумова чувствовала странную слабость и прострацию, слова трудно складывались в предложения. Нина Авдотьевна никому об этом не говорила, боясь потерять работу.
«
Нина Авдотьевна закрыла уставшие глаза и обхватила голову. Ей вспомнилась тарелка с яблоками на столе в конторке мастеров. Плакаты с юной плотью. Значок на груди. Пыльный дом посреди грохочущей тьмы.
«
