Хлопнула дверь. В зале появился Тесей Митрофанович, почтальон, курсирующий между заводом и потайным почтовым ящиком в лесу. Старик задыхался, шёл пятнами и напоминал уголёк, обросший пеплом и поймавший случайное дуновение, чтобы разгореться в последний раз.
– Пришло! – возгласил он. – Письмо пришло! Впервые за много-много лет…
– Да что вы говорите, – воскликнула Нина Авдотьевна. – То самое, секретное?
– Нет… Оно для всех… тут сделана приписка, что это объявление в газету… я так долго его ждал, мы все ждали… вы его возьмите, а у меня ещё дела есть, мне надо кое-кого повидать… – старик положил на стол сложенный вдвое лист бумаги и вышел.
Нина Авдотьевна взяла листок и пробежала по строчкам. Написанное было туманным, но ей оно показалось ясным и свежим, как летнее утро. Бердина не было в редакции. Ему ещё предстояло удивиться и вознегодовать.
35.
Николай потянул дверь на себя, потом ещё, и наконец она поддалась, уронив кусок краски и взволновав пыль.
За дверью была безлюдная улица. Старые домики кособочились, заваливаясь друг на друга. Некоторые были сложены из крупных камней, некоторые – точно вытесаны из мягкой, осыпающейся, песчаной скалы. Целая система проводов, бельевых верёвок и лиан дикого винограда держала эту обжитую ветошь, заполненную шёпотом, не давая ей рухнуть.
Улица казалась смутно знакомой, но откуда шло это знакомство – из какой жизни, из каких сновидений? Николай вспомнил, что видел такой свет в детстве, во время затмения, когда по солнцу, пойманному в стеклянный колпак керосинки, ползла тревожная чёрная горошина, обещая конец бытия.
Он шёл по улице. Взгляд назад подарил два открытия: во-первых, завода не было видно, во-вторых, дверь, через которую вышел Николай, пропала. На её месте была стена, увитая плющом. Он остановился и смотрел, тревожно недоумевая, раз за разом проводил глазами по стене, всё надеясь вновь увидеть дверь, – но её не было. Она исчезла, растворилась, вросла, нельзя было вернуться.
Молодой человек вздрогнул, услышав рядом шаги. Ясный взгляд, доброжелательная улыбка, волосы, собранные в хвост. Лицо знакомое, но вспомнить не получается. Когда виделись, где? Как его зовут?
– Поспешите, – мягко сказал прохожий. – У вас мало времени. А точнее, у времени слишком мало вас. Извините, что вмешиваюсь, но кто-то должен сказать, что если хочешь понять правду, не следует читать её с конца. И если вы ищете, не забывайте, что на достижении цели путь не заканчивается.
Николай ничего не ответил. Он пошёл, и шёл, как ему казалось, долго, но потом усталость пропала, осталась лишь холодная тоска: он не знал, где находится, в какой стороне его дом – как лунатик, очнувшийся в конце долгого ночного пути.
Ленивым ветром пронесло алую шёлковую ленту, остался от неё слабый аромат и тихое волнение, шевеление далёких и смутных воспоминаний…
Он увидел пустую трамвайную остановку и низкую арку, ведущую во двор; из неё тянуло цветами, ветхими книгами и зверобоем. Голуби гулькали на крышах и карнизах, надуваясь и кружась перед сизоголовыми горлицами.
Странные дома были в том дворе, рассечённом бельевой верёвкой: окна и двери не имели глубины и казались нарисованными, и только в одном доме дверь была настоящей. Помедлив, Николай направился к ней, но она на глазах вросла в стену. Скользнула крохотная тень, с тихим звоном ударилась об асфальт: маленький ключ выпал из замочной скважины, которая растворилась, перестала существовать. Николай наклонился. Маленький серый ключик, к округлой головке привязан обрывок бечёвки, испачканный зелёнкой и прижжённый с конца.
– Хозяев нет дома, – послышался тихий голос: на балконе стояла сухонькая старушка, похожая на мотылька: дунь на неё – и полетит, медленно кружась. – Хозяев нет, и не будет никогда.
Накрыло, захлестнуло тревожным чувством. Ни души не было во дворе и на террасах. Пустовали полосатые шезлонги среди розовых и синих кустов, под старыми стенами в кольчуге дикого винограда.
Львов направился к арке, но металлические ворота оказались закрыты, а от стен потянуло вдруг таким холодом, что он в ужасе выскочил обратно во двор. Воздух сгущался и обступал, пытаясь поглотить или раздавить.
Молодой человек огляделся и направился в глубину двора, туда, где шелестел старый дуб, туда, где старые плиты усыпаны резной листвой и светло-коричневыми желудями. Из кроны дуба выглянул мальчишка.
– Ишь, как дуб вымахал, – сказал он странно далёким голосом. – Когда его посадили, я был ещё ребёнком. В те годы его можно было наклонить и отпустить, и тогда он дрожал и обиженно шелестел. А теперь, смотри-ка, и вдвоём не обхватить!
За деревом обнаружился старый низкий сарай, грубо обшитый мятыми металлическими пластинами, с настоящей дверью. Короткий ствол найденного ключа тяжело провернулся в скважине, и Николай оказался среди рухляди и старых чемоданов, в царстве окаменевших кистей и высохших красок, истлевших книг.
