Город в кратере полностью

Водитель кивнул.

– Можете положить вещи и сходить за билетом. Но сначала подумайте. Я в своё время недостаточно подумал – и вот результат: на полпути усомнился, тут же утратил скорость и застрял. И теперь ни то, ни сё. Работаю между мирами, всех вожу, а сам никуда не могу. Тут как с космическим кораблём: чтобы преодолеть притяжение, нужна скорость. Иначе можно зависнуть на орбите.

Саша поморщилась и подошла к автобусу. Ступеньки были вытерты, из салона пахло бензином, усталым железом, старыми резиновыми кольцами на пыльных стёклах. Тёмно-красные занавески с жёлтой бахромой охраняли полутьму.

И тут случилось нечто, неожиданное, как вспышка, и яркое, как сновидение, из которого нельзя вырваться. Занавески слились в одно красное пятно, в котором утонуло всё – пол, сиденья, перегородки, люки – и Саша увидела свою черепецкую квартиру.

На фоне красного плыли перед глазами знакомые предметы, плыли шкаф и тумбочки, столы и кресла. Полка, на которой не хватало Флобера и Пастернака. Тонкие трещины на дне ванны. Уголок обоев, отклеившийся под потолком.

Саша видела подсвечники и тарелки, разноцветные стопки книг и статуэтки. Знакомый зелёный плед лежал на кровати, готовясь укрыть и согреть.

Она поймала глазами телефон и ясно почувствовала всех, кто позвонит, и всё, что будет сказано, увидела дверь и тех, кому суждено пройти через неё в обе стороны, а потом – себя в кресле. И остро, до боли остро прониклась вкусом неизбежности, которая случится, когда закроются двери автобуса.

– Так будет, – прошептала Саша и поняла, что для преодоления черты совсем не обязательно куда-то идти, ибо черта находится внутри. Кирпичная стена – это не только точка А, но и Б, а также все прочие точки, какие можно измыслить. Взыскующий уже обрёл, а погоню изобрели беглецы.

Она отступила, тяжело дыша, сердце билось, из глаз брызнули слёзы.

Водитель внимательно наблюдал.

– Если передумали, могу подбросить до дома, – предложил он. – Куда вам сейчас из кратера… возвращайтесь, выпейте чаю. И чаще смотрите на север – там Море, а за ним другой берег. Правда, это обнадёживает?

37.

Цепкие пальцы бегали по коротким седым волосам. Анатолий Павлович негодовал, читая корреспонденцию Стародумовой, компот из преувеличений. Бердин любил штампы и считал их основой журналистского ремесла, но прежде они не казались ему такими – мучительно, болезненно очевидными.

«Пётр Кузьмич Михайлов работает на заводе с десяти лет. Сначала он работал на первом участке, потом перешёл на второй, а затем на третий, после чего устроился на четвёртый. Что же привело его сюда?

– Захотелось попробовать чего-то нового, – делится наш герой воспоминаниями. – Вот и пришёл. Попробовал – понравилось. С тех пор и работаю. Вот уже сорок лет.

Профессия Михайлова – долбёжник. С утра до ночи он стучит по железу. Неопытному человеку может показаться, что это монотонная и нетворческая работа, но это совсем не так, эта работа немонотонная и творческая. В ней много хитрых нюансов, которыми опытный мастер щедро делится с новичками.

– Долбёжка – дело тонкое, – усмехается Пётр Кузьмич в густые усы. – Нельзя долбить просто так, надо со смыслом, а иногда и с чувством. Все детали различаются и производят непохожие звуки. Скажем, если стукнуть по этой, получится «дзинь», а если по этой, то «звяк». Угол долбёжки, опять же, надо определить.

Мой собеседник говорит, что уже сроднился с заводом, и в это легко поверить, глядя на его узловатые руки и коренастые ноги, гармонирующие с интерьерной эстетикой промышленных пространств.

Вот такой Михайлов ударно трудится на нашем заводе».

– Бред какой-то, – сказал редактор.

Анатолий Павлович испытывал недоумение, точнее, недоумение беспощадно испытывало его, выискивая слабины в бронзовом покрытии. Он вздохнул и приступил к следующему тексту Стародумовой: