Город в кратере полностью

Оттуда, сверху, это похоже на молитву. Люди идут к Морю нескончаемым потоком. Они входят в воду, доверяя себя стихии, которая так велика и сильна, что может вобрать в себя всех и не захлебнуться всеми.

Люди хотя бы ненадолго пытаются затеряться среди серых и зелёных волн, чтобы уловить смутный отголосок пространства, лишённого верха и низа, пространства, где мелькает серебристая шкура Уробороса – такая гладкая, что невозможно различить точки начала и конца. А над пловцами проступает бледное лицо Луны, уже прошедшей половину дневного неба.

41.

Стоя на балконе высокой башни, Серафим всматривался в осеннее далёко, и увиденное его радовало. Он трижды обошёл башню, прислушиваясь к тому, как под ногами погромыхивает рифлёный металл в пятнах ржавчины. Четыре стороны света сообщали ему свои новости.

Из всех вестей он выделил облака песчаной пыли, почти добравшиеся до кратера с юга, и грузное, медленное волнение Моря на севере. Древняя вода вынашивала думу. Над ней носились ветры, отсюда хорошо был виден их стремительный полёт.

– И весь воздух колебался от движения крыльев, распространявших фимиам… – задумчиво произнёс Серафим.

Он обернулся к башне и, подойдя к большому окну, уткнулся в него лбом.

В тёмном кабинете происходило чёрное таинство, мучительная мистерия. Акционер поднялся и раскачивался в воздухе, ноги его переплелись и образовали подобие хвоста, темнота выходила из глаз и рта.

– Пустое плодит пустое, – грустно сказал Серафим. – И ещё не можно остановить это, но будет назван день, и тогда всё закончится.

Акционер поймал его взгляд и широко улыбнулся чёрным ртом. Раскачивания из стороны в сторону стали ритмичнее, по раздувшемуся телу пробегали волны судороги. Рукава пиджака были пусты, манжеты наливались чернильной тяжестью.

А потом, родившись в хвосте, тяжёлый сгусток покатился вверх, остановился в районе груди – побагровели шея и лицо, глаза выпучились – и, разделившись, пошёл по рукавам. Акционер напоминал огромное насекомое, которое готовится выбросить в мир своё жуткое потомство.

– Дети пустоты приближаются, – грустно прошептал Серафим. – Подобны им будут делающие их и всякий, кто надеется на них…

Рукава надулись, расширились – и, точно два пулемётных ствола, разорвались мощными залпами. В пространство кабинета с сухим треском саранчи хлынули мажоритарии и миноритарии, бенефициары и принципалы, вице-президенты и партнёры, крохотные и суетливые. Влажные пиджаки облегали их тельца, растущие на глазах, ножки сучили, пальчики шевелились. Чёрные шишки набухали на руках, превращались в портфели и, отсохнув, падали на пол. Маленькие человечки росли и хныкали.

– Кто вы? – вопрошал Акционер.

– Мы – аналитики и эксперты, – отвечали они тоненькими голосами.

– А почему вы плачете?

– Потому что у нас нет площадки для обсуждения ключевых проблем отрасли. Отсутствие издания, в котором мы могли бы высказать свою точку зрения, лишает возможности анализировать и дискутировать…

– Будет, будет вам площадка! – хохотал Акционер.

– Но кто воскорбит в тоске о скудости своей, будет избавлен от беззакония и к правде причащён… – одними губами проговорил Серафим.

Он достал из кармана початую бутылку вина и кусок хлеба, завёрнутый в газету, медленно отпил, закусил и снова посмотрел на юг. Пыля по дороге, две женщины на велосипедах углублялись в лес. Взгляд Серафима, легко продравшись через кроны и кусты, послал им доброе напутствие и улыбку.

– …а ещё меня познакомили с одним краеведом, – крутя педали, рассказывала Саша.

Ей хотелось рассказать о Бирюкове, но не напрямую, а через какие-нибудь отражения и примыкающие факторы. Краевед отлично подошёл.

– Хочу познакомить тебя со своим давним приятелем, – сказал художник. – Пойдём. Тебе будет интересно.