Просторная квартира краеведа Вериги напоминала музей, создатель которого совершал путь только во времени. Его обуревала страсть знать имена и истоки всего сущего. Выяснив дату постройки дома, он продолжал копать дальше, наблюдая, как землю покидают сваи, как затягиваются оставленные ими раны, как зарывается котлован и зарастает бурьяном пустошь, а из травы встают деревья. Всё заканчивалось днём, когда хрустальный небосвод брызнул, пробитый метеоритом, но по обе стороны этой точки оставалось много такого, что требовало уточнения. Художник с девушкой шли за Веригой по коридору, и руки их соприкасались, а краевед был рад гостям и говорил не умолкая.
– Ну и как, вы что-нибудь узнали об истории города? – спросила Нина Авдотьевна.
– Почти ничего. Он объяснил, что все данные хранились в архиве, который находился в другом городе… но потом случился пожар, а затем наводнение, а сразу за ним земля разверзлась. В общем, история утрачена.
– А что-нибудь ещё этот краевед рассказывал?
– Да, говорил, что градоначальник на самом деле – рыба. Его однажды выбросило на берег, Акционер сочинил ему лицо и научил сидеть в кресле. И днём он притворяется, а ночью ест червяков и спит в аквариуме. А ещё он приказывает ловить для него рыб, и самых крупных съедает, потому что боится конкуренции…
– Червяков? Фу, какая гадость, – сказала Нина Авдотьевна.
Дорога была ровная, хоть и грунтовая, ехалось легко, а ещё легче дышалось хвойной свежестью да берёзовой сыростью, осиновым трепетом, осенней прозрачностью. Всё было отчётливым: шелушащиеся стволы сосен, смолистые и шершавые, паутинки, листья и семена, медленно плывущие с неба.
– Мы в детстве думали, что паутинки – это души умерших людей, которые перед окончательным уходом ненадолго возвращаются в мир, чтобы попрощаться с ним, – вспомнила Стародумова. – Считалось, что если повредить паутинку, душа не сможет упокоиться, поэтому старались не задеть их, не порвать…
В стороне показался человек – это был старый почтальон. Он бродил, оглядываясь.
– Вы знаете, Саша, мне осенний лес всегда напоминал службу в церкви. На липах – золотые митры, на клёнах – медно-красные епитрахили. Берёзки похожи на певчих, такие же стройные, белые… а вязы – точно монахи в чёрных рясах… Вы слышите?
– Что? – Саша прислушалась. – Что именно?
– Этот стук, такой слабый, глуховатый, гулкий… вот так вот изредка: бум, бум… Так стучат яблоки, падая на землю. Я очень их люблю, они красивые…
Она не ошиблась: вскоре вдоль дороги потянулись дикие яблони, невысокие, кривые, наполовину облетевшие. В чёрных орнаментах покачивались маленькие зелёные плоды. Время от времени то там, то сям мелькал шарик, покинувший ветку.
«В каждой кроне угадывается модель вселенной, – думала Саша. – Сферы движения небесных тел переплелись, каркас мироздания хрупок, сквозь него сквозит невыразимое. Оно обволакивает сердце, плещется в глазах, а мы – сосуды, захлебнувшиеся золотым светом».
Нина Авдотьевна улыбалась, мысленно уходя в прошлое, от неё веяло теплом и уютом, как от церковной свечки или горячего хлеба. Это тепло особого рода, в нём есть жертвенная готовность напоить, осветить и согреть все озябшие души мира.
Дорога закончилась неожиданно. Она стала вилять, сужаться, темнеть – и путницы не сразу поняли, что достигли хребта, кольцующего кратер. Он начал показываться издалека, но его присутствие не было очевидным, оно растворялось в древесном мраке, среди могучих стволов и вздыбленных сгнивших коряг.
Созерцание пологого лесистого спуска вгоняло в трепет, давая хоть и слабое, но всё же ошеломительное представление о размерах метеорита. Даже в фантазиях трудно и страшно было смотреть, как чёрный камень, изборождённый оспинами столкновений, приближается к планете, и каждая его чёрточка искажается расплавленным воздухом – перед тем, как стать частью нового мира.
42.
Официант, не дожидаясь заказа, утвердил на столе запотевшую бутылку, деревянную солонку и щербатую тарелку с чёрным хлебом. Подумал и добавил в суровое меню два овощных салата и оливки. Потом повесил на дверь табличку «Закрыто» и занял место за барной стойкой.
– Сколько лет мы не виделись? – спросил Князев. – Кажется, пятнадцать?
– Да, что-то вроде того. Быстро время летит.
Князев рассматривал собеседника – тот почти не изменился. Как и прежде, спокоен и сдержан, вот только волосы сильно поредели. Странно было встретить здесь его, человека из прошлого, которое зеленело, шумело и качалось далеко за стенами кратера. Увидев штурмана Хомякова на одной из улиц, Редьярд не поверил своим глазам. Моряки долго хохотали и хлопали друг друга по плечам и спинам.
– Ну, давай, за встречу! – Князев медленно выпил и выдохнул, не закусывая. – До сих пор не могу поверить…
– Буря, – сказал Эрнест. – Всё дело в буре. Она меня сюда принесла.
Он налил, и они помолчали, прежде чем выпить по второй.
