Он понял, что ничего больше не услышит, стал прощаться, неловко и торопливо, и тогда женщины хором изъявили желание высказаться о Комарове. Дать товарищескую оценку и пожелать человеческого счастья.
Львов вручил им диктофон, и малярши стали по очереди хихикать и наговаривать, а он стоял и думал о самолётах. Где-то здесь есть аэродром. Раньше он работал, теперь не работает. Но даже если в лестнице, ведущей к небу, не хватает ступенек, всё равно это лестница, ведущая к небу, а не что-то другое.
Старушки-вахтёрши на проходной не обратили на него никакого внимания.
– А потом он вышел под дождь, – бормотала одна другой, – и тут же подмочил репутацию, потому что прослыл вредным фантазёром…
Николай смотрел на хмурое небо и чувствовал, как лопаются хрупкие ниточки, идущие от сердца к миру: так рубят канаты, которые держат воздушный шар. Ему вспомнилась Алина, её образ был как звёздный лучик: чистый, обнадёживающий свет.
44.
Искры, покидая костёр, взлетали и гасли, их жизнь была коротка, а путь – извилист. Серафим задумчиво смотрел в огонь, не обращая внимания на Акционера, который сверлил его чёрными глазами. Лес молчал, готовясь услышать.
– Твои усилия – капля в море, – сказал Чёрный человек. – Ты ничего не изменишь.
– Я и не должен менять, – пожал плечами Серафим. – Менять должны другие, у меня на это нет полномочий, да ты и сам знаешь.
– Всем нужна определённость, без неё они страдают. Я даю им чёткие цели…
– Получая множество целей, они утрачивают цельность.
Акционер досадливо махнул рукой и плюнул в костёр. Огонь затрещал и посинел, запахло прогорклым. В дыму проступили контуры людей, искажённые, рваные лица, разъедаемые безмолвным криком – каждый образ жил пару секунд и растворялся.
Чёрный человек посмотрел на Серафима.
– Ты причиняешь знания, не совместимые с нормальной жизнью, – заявил он. – Ты вынуждаешь их искать, но поиск чаще всего бесплоден, а обратной дороги нет.
– Поиск не бесплоден – нет шагов и слов без последствий. Просто искомое настолько велико, что иногда надо отойти на много лет, чтобы разглядеть.
– Разглядеть то, до чего уже не будет сил дойти?
Серафим хотел ответить, но промолчал. Вместо этого он встал, потёр виски и прошёлся – бесцельно, в разные стороны. В нём не было обычного ясного покоя, и Чёрный человек чувствовал это. Он бросил ещё несколько реплик, но Серафим не отвечал, продолжая ходить и оглядываясь. Наконец сел и замер.
– Господи, – тихо сказал Серафим. – Сколько же в них усталости. Как же устали эти люди, как устала эта земля. Они просыпаются измождёнными и засыпают полуживыми. В них есть жажда, но нет сил сделать глоток. Они приходят к закату заживо погребённые делами, которые, ещё не начавшись, уже обречены на забвение. Все эти люди… они тянут жизнь по-бурлацки, стирая тела и души. Усталость стала привычкой, они живут с выцветшими глазами и хриплым голосом, и даже получают удовольствие, потому что видят в этом несомненные признаки мудрости и всепонимания. Господи, огляди ночные земли и узри, сколько выжатых душ смотрят свои повторяющиеся сны… Сколькие живут не от молитвы до молитвы, а от выходного до выходного… Господи, огляди землю твою, усталостью она полна…
Он замолчал, закрыл лицо руками и замер. Казалось, большая птица сунула голову под крыло и уснула. Чёрный человек осторожно подсел и хотел приобнять Серафима за плечо, но передумал и отвёл уже занесённую руку.
– Ну, ну… – подбодрил он. – Не раскисай. Не надо принимать так близко. Я тебя отлично понимаю! И всегда понимал. Ведь мы с тобой знаем, чего от них ждать. И ты знаешь, и я знаю. И мы всегда можем об этом поговорить. Мы об одном и том же говорим, на самом деле. Просто немного разными словами.
Серафим поднял голову, потянулся – и Чёрный человек на всякий случай отодвинулся.
– Бедные они, бедные, – сказал Акционер гнусаво. – Так устают. Но мы можем помочь. Ты и я. Просто не хватает порядка иногда. Вот эти все абстракции, они расслабляют.
Серафим закрыл глаза.
Огонь испепелил дрова.
Закричали птицы, затрещали ветки под ногами, потянулись по воздуху паутинки, где-то в озере мощно ударила хвостом рыбина.
– А! – чёрный человек досадливо махнул рукой, размазался чернильным пятном и растворился меж стволов.
Серафим, улыбаясь и тихо напевая, смотрел вдаль – туда, где мшистая громада хребта, щетинистая и спокойная, источала внимание, пели невидимые птицы, бродили неведомые звери, блестя глазами. Осень не началась, но её дыхание уже опалило листву. Клёны кровоточили, берёзы и осины образовывали золотые пятна.
Огромное насекомое, изумрудно сверкая, низко и тяжело летело над тропинкой, обхватив лапками гусеницу. Почувствовав присутствие, оно бросило ношу и шарахнулось, почти сразу вернулось и стало искать утраченное, но не могло найти.
Нина Авдотьевна и Саша шли по тропе, ведя велосипеды. Проникнувшись красотой места, они молчали – и в немоте достигли подножия, где им открылся широкий извилистый проход.
– Как-то страшновато, – прошептала Саша.
– Ну, что ж страшного, – утешила Нина Авдотьевна.
