Они пошли дальше, рассматривая стены. Камень был тёмный, ближе к чёрному, как сырая бычья печень на прилавке. Его усеивали белые прожилки, сверкающие штрихи, звёздные брызги. Дорога под ногами менялась: грунтовка, покрытая листьями, комками паутины и редкими перьями, перешла в мелкий песок.
Белая Степь открывалась степенно, как запретная книга. Сначала воздух стал светлеть, потом он ещё посветлел, потом ещё, а потом хлынул свет, снося переборки прозрачного марева. Стало трудно дышать и смотреть.
Перед путницами расстилалось море белого света, океан белого света, мир белого света. Белый свет плескался и клубился, порождал завихрения. Зеркало равнины производило режущее сверкание, по нему гуляли ветры, и траектории их полёта были пугающе отчётливы.
Горизонта не было – его зализал огромный белый язык. Белизна, похожая на зубную боль, била по глазам. Почему-то не было никаких сомнений в том, что никому не под силу пройти эту ослепительную пустоту.
– Наверное, в этой бездне многие сошли с ума, и теперь их скелеты смотрят глазницами туда, где должен быть горизонт, – предположила Саша.
Их внимание привлекло облачко с южной стороны. Сначала показалось, что оно плывёт по небу, потом стало ясно, что стелется по земле.
45.
Алина не удивилась, открыв дверь и увидев Николая.
– Проходите. Чай будете? Сделайте сами, ладно? Я работаю… И мне тогда тоже налейте, только покрепче.
На большом круглом столе посреди комнаты было царство механики. Шестерёнки, втулки, пружины, платины, разложенные по коробочкам, блестели под лампой с красным абажуром. Отдельно лежали инструменты – щипцы, зажимы, маленькие отвёртки. Над всем этим богатством тянулся белёсый дым из оранжевых чашек, а за окном синел вечер, и древняя женщина на скамейке казалась чёрным камнем.
Львов украдкой рассматривал Алину. Красивая? Это не то слово, неверное, неточное. Тогда какая? Живая и свежая, как дождь – наверное, так. В ней звучала музыка, и Николай слушал с упоением.
– Прабабушка изменилась, – сказала девушка, сосредоточенно прилаживая шестерёнку. – Не знаю, что именно случилось, просто позавчера вечером в доме остановились все часы. И я ощутила, что бабушка меняется.
Николай не сразу понял, а потом повернулся к тишине за спиной: часы, покрывавшие стену тяжёлым ковром, действительно молчали. Стрёкот стрелок больше не упорядочивал пространство.
– В тот же вечер началось вот что, – Алина раскрыла ладонь, и Львов увидел, что кожа шелушится и трескается. – Меня тоже ждут перемены.
Он смотрел на неё уже не исподтишка, а открыто.
– Будем на ты, хорошо? – предложила девушка: – Чем занимаешься, кроме газеты?
Львов растерялся.
– У меня сейчас только одна работа. Иногда бывают какие-то халтурки…
– Нет-нет, я имею в виду, чем живёшь, о чём думаешь? Стремишься куда?
Николай заулыбался, широко и смущённо. Вопрос был новый, незнакомый.
– Ну, я собираю самолёты, знаешь, продают такие коллекционные модели… Собрал уже довольно много. Мне нравится авиация, только не современная, а старая.
– Ага! – обрадовалась Алина и решительно поднялась. – Вот что, пойдём, я срочно должна тебя кое с кем познакомить.
Почувствовала в нём досаду и улыбнулась.
– Пойдём-пойдём.
Когда они вышли за калитку, Львов посмотрел на старуху. Створки век, опустившись на усталые глаза, были бестрепетны, руки сделались медными – казалось, не разорвать лабиринт пальцев, в который вошли две руки, став одной.
