Город в кратере полностью

Нам страшно не хватает прозрачности и лёгкости, а прямолинейность так просто убивает нашу жизнь, окольцованную забором из ненужных вещей и пустых слов. Это как блуждать по автомобильной свалке и видеть за железяками отблески костра. Мы предчувствуем, но не добираемся, предвидим, но не достигаем, знаем направление, но идём в другую сторону.

И ведь проблема-то не в детях или работе, не в обязательствах и кредитах, и даже не в том, что мы все такие сонные и ненужные. Дело в том, что за хитросплетениями дней постоянно что-то сквозит, и это настоящее чудо, которое даровано нам непонятно за какие заслуги, а мы смотрим, радуемся и не меняемся.

А когда не меняешься, чувства притупляются, мысли даруются всё реже, и тогда ты становишься пустым и плывёшь дальше, как лодка с мертвецом, не имея цели и смысла. И хорошо, если прозреешь до ухода, потому что по ту сторону уже поздно прозревать, спрашивать и отвечать, там нет поиска, там претворение и начало.

И если перегорел, не жди, что тебя узнают и примут среди звёзд. А если ты сгорел, потому что стремился к тому, что сквозит, тогда другой вопрос. И дарована будет рыхлая песчаная дорога к иному берегу, где ты обретёшь искомое, а искомое обретёт тебя, и тогда ещё одна звезда загорится в небе.

51.

Проснувшись, Саша долго лежала, наблюдая, как за окном клубится серое и холодное. Был будний день, но она знала, что не пойдёт на работу, и почему-то совершенно не томилась чувством прогула.

«Я шагнула на корабль, а кораблик оказался из газеты вчерашней…» – настойчиво крутилась в памяти строка из старой песни.

До полудня она пила чай в кровати, рассеянно листая альбом с репродукциями средневековых картин. Как обычно, несколько задержалась на одной из работ Гольбейна-младшего. У леди Джейн был маленький носик, гладко зачёсанные волосы и лисьи глаза лесной феи. Вторая жена сэра Паркера, жившая полтысячи лет назад, обладала той мягкой красотой, которая заставляет раз за разом приходить к портрету и всматриваться.

К полудню девушка всё-таки поднялась – ей показалось, что за окном пролетел бледный человек в чёрном костюме, похожий на огромного ворона, и она побежала посмотреть, но никого не увидела. Саше стало не по себе. Она оделась и отправилась к Нине Авдотьевне, но той не случилось: никто не отзывался на звонок, в квартире было тихо.

Девушка медленно спустилась по бетонной лестнице и с удовольствием почувствовала на лице солнце. Пахнущий подвальной сыростью подъезд остался позади – со своей облупившейся краской, с приглушёнными голосами за многочисленными дверьми, с признаниями в любви, написанными красным фломастером на серебристой трубе мусоропровода между площадками.

Был рабочий день, но Саша не тяготилась прогулом: всё, что тлело последние годы, вдруг выгорело без остатка, и даже хлопья пепла уже не летали в душе, заставляя морщиться и задыхаться, и даже копоть чудесным образом сошла со стен сознания. Саша шла и чувствовала себя лёгкой – легче воздуха.

В нескольких километрах от неё, минуя кварталы городских массивов, Нина Авдотьевна крутила педали, направляясь к лесу. Она ехала на звёздный свет, на морской шум, на запах яблок, ехала, не сомневаясь.

Миновав последние низкорослые строения, женщина увидела на опушке стол, а вокруг него – людей в деловых костюмах, с цветными шариками в руках. Приблизившись, Стародумова заметила на столе газету с объявлением, которое показал ей Иван Афанасьевич. Объявление было жирно обведено фломастером.

– Добрый день! – приветствовал путницу один из менеджеров. – К сожалению, дорога перекрыта, выполняются важные работы.

– Какие важные работы могут выполняться в лесу? – не поняла Нина Авдотьевна.

– В лесу? – усмехнулся менеджер. – Где вы видите лес? Это же огород!