– Вы, наверное, журналист? – спросил он Редьярда и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Меня предупредили, что вы придёте. Я наставник. Выращиваю смену – молодых токарей. В том углу специалисты почти выросли, а вон те ещё зеленоваты, не поспели. Когда ценный кадр уже готов вылупиться, менеджеры пытаются похитить его или просто испортить. И тогда рабочие люди собираются, бьют в железо и поют грубыми голосами, отгоняя корпоративного духа. Непросто быть наставником! Надо склонность иметь. Я ведь не просто выращиваю, а занимаюсь селекцией, скрещиваю токарей и слесарей, и получаются многопрофильные специалисты…
Редьярд схватился за голову.
– Я же говорил, что сюда лучше не ходить, – послышался знакомый голос: рядом оказался тот самый менеджер, из комнаты с кошкой. – Чем дальше, тем страшнее и темнее, учтите. Настоятельно советую отступить. Я знаю обратную дорогу – пойдёмте вместе? Главное – действовать согласованно, как команда!
Князев шагнул назад, пятясь от протянутой руки, бледной и вялой, как щупальце мёртвого осьминога, и тотчас коридор потемнел и стал искажаться, виляя в разные стороны. Двери скривились, выгнулись, лампочки нервно замигали.
Мелькнуло перед глазами, придало силы: вот он сидит на берегу и вручает воде взгляд, чтобы потом, когда темно и страшно, забрать его. Колеблется серо-зелёная прохлада, в каждом блике несёт память о человеке, рассказывая медузам, и рыбам, и крабам. Он вспомнил об этом и почувствовал: солоно стало на губах.
И он снова бежал по лестницам и коридорам, а за ним всё оплывало и кривилось. Пучилась и осыпалась старая краска, лопались лампочки, двери врастали в стены. Он успел рвануть одну из них – последнюю в коридоре – и увидел тьму, а в ней – далеко-далеко – пятнышко света, в котором угадывалась кабина лифта.
Вспыхивали огоньки, высвечивая лица курильщиков, звучало монотонное бормотание, приглушённый хохоток. Князев не просто добежал до лифта – темнота вытолкнула его. Двери закрылись, и лифт потащил беглеца, следуя собственной воле, в неведомом направлении – спасительная капсула обречённой ракеты, деревянный саркофаг каменной пирамиды, лодка между берегами двух миров.
Князев несколько раз осмотрел гладкие стены: здесь не было ни кнопок, ни телефона для связи с диспетчером. Люк в потолке оказался ненастоящим, нарисованным, а в крошечном зазоре между дверцами было непроглядно. В какой-то миг показалось, что снаружи – космос: глубь в мириадах светил, но видение, зазвучавшее в узкой полоске меж обрезиненными створками, почти сразу угасло.
В момент, когда отчаяние достигло пронзительной высоты, двери раскрылись. Перед лифтом стоял уютный и добродушный Черепанов, а за его спиной чернел железный конь, закопчённый ковчег, тепловоз, везущий только в одну сторону – к Морю.
– Что так долго? – развёл руками машинист. – Я уж заждался. Скорее, скорее, надо спешить, надвигается шторм, и у меня такое чувство, что в этот раз он будет с особенным смыслом!
58.
Погода сошла с ума. Сильный волевой ветер очистил небо, морось при этом продолжалась. К обеду над кратерной долиной раскинулась гигантская яркая радуга, а рядом с ней в светло-синем дневном небе отчётливо проступила Луна. Вскоре стали видны и звёзды.
– Сейчас нам надо пройти грунтовую дорогу, – объяснял Антон Павлович. – Где-то через полкилометра начнётся асфальт – там раньше был аэродром, и лётное поле хоть и запущено, но вполне подходит для взлёта.
Он забрался в кабину, мотор загудел. Стальная птица медленно тронулась, выбралась из ангара, радуясь свободе, и покатилась по безлюдной дороге. Николай шёл рядом, выжидая, когда можно будет занять место.
В молчащем воздухе, под тяжко нависшим небом самолёт казался маленьким и хрупким, и всё равно не было места уютнее, чем его кабина. Наверху, в неохватной бездне, свет лампочек на приборной панели станет светом надежды и утешения, когда со всех сторон встанут свинцовые тучи, и яростно вздыбятся воздушные потоки, и закипит Море.
Безлюдная улица ползла навстречу: все были на празднике. Дома настороженно следили за невиданной стальной птицей. Старик был сосредоточен, он находился в шаге от полёта, в нескольких минутах от неба. Когда впереди замаячила тёмная полоска асфальта, откуда-то вынырнули несколько щуплых субъектов в пиджаках.
– Полёты запрещены! – важно заявил один из них. – Во-первых, сегодня праздник. Во-вторых, погода нелётная.
– Не лезьте под колёса! – кричал старик из кабины. – Отойдите немедленно!
Пиджаки стали прыгать перед самолётом, но машина не останавливалась, и тогда они бросились к Львову. Движения их были странно суетливы и прерывисты, руки и ноги перемещались механично.
– Николай, – захныкал один из них, хватая за рукав. – Ну скажите же ему!
Львов с отвращением отбросил руку. Она оказалась на удивление лёгкой и негибкой, сделав круг, упала и повисла. Пиджак посмотрел на неё и снова заканючил:
