В шестом микрорайоне царили свои представления о маскараде, растительная тематика доминировала. Несколько граждан оделись берёзками: длинные белые стволы в чёрных метках, внизу ноги, вверху – голова в венке из веток. Кое-кто нарядился кукурузой, в прорезях блестели торжествующие взоры.
Анатолий Павлович затравленно озирался и тёр виски холодными руками. Несмотря на то, что с утра ощутимо похолодало, ему было невыносимо душно, окружающее казалось праздником душевнобольных, балом сумасшедших… однако все вокруг радостно кивали, и выходило, что он единственный не соответствовал моменту.
Такого с редактором не случалось. Он часто осуждал и высмеивал, но всегда чувствовал себя над ситуацией, а теперь всё перевернулось: ситуация была над ним, и несовпадение с общим ликованием переживалось мучительно. Что делать? Сойти с ума, чтобы искренне радоваться? А может, это он сошёл с ума, а все вокруг – нормальные?
Внезапное воспоминание: ночь, светло-голубой сумрак, шуршание, контуры и силуэты, прозрачные женщины, которые ложатся на стол и разминают усталые ноги. Тихая музыка – не ко времени, движения – не к месту, красота, которая не считается ни с чем.
Редактор тёр виски, но наваждение не проходило, и руки казались ледяными. Он испуганно всматривался в толпу, опасаясь, что все одновременно обернутся к нему и загудят – осуждающе, растерянно, недобро.
Бердин сопротивлялся: перерисовывал буквы лозунгов, гонял по лбу задумчивые морщины, но буквы не срастались в слова, а под морщинами ничего не было. И где-то в небе, за тучами, уже зажглась белая, жалящая звезда, которую, Анатолий Павлович вдруг понял это, нельзя обмануть.
Она светила неумолимо, и Бердин чувствовал, что в нём появилось и стало бродить неведомое, и почти не удивился, когда резкая боль прорезала ладони. Только поднял руки и долго смотрел на кровоточащие трещины, выросшие во всех направлениях, и кожу, которая лопалась и шелушилась.
Меж тем на площади происходило не то. Мощным ветром опрокинуло и поволокло людей в костюмах. Активисты и рыбаки, сбитые с ног, катились, вставали, снова падали и катились. Плакаты вырывались и плыли огромными скатами, чайник стал заваливаться и утянул за собой всю подводу. Сцена поползла в сторону, но ведущая продолжала стонать речёвки, перекрывая треск дерева, взволнованный рокот трибун и одновременные музыки разных колонн.
– А сейчас мы будем награждать! – вскричала она и посмотрела на Бердина. Даже на большом расстоянии он понял, что этот взгляд – ему. – Награждается главный редактор нашего любимого печатного органа Анатолий Павлович…
Сцена накренилась и присела на одну сторону. Ведущая с визгом рухнула и скатилась на землю, где была накрыта раскрашенными фанерными щитами. Но женщина была опытной и не сдавалась. Из-под декораций показалась копна волос и руки с хищными ногтями. Трибуны оборачивались и шушукались.
– …Бердин! – провозгласила ведущая. – За то, что он такой профессиональный и неистребимый, за высокое служение печатной машинке, за переполненность планами и высокую сознательность! Подойдите же сюда, Анатолий Павлович!
В голове редактора случился ослепительный белый взрыв. Потоки света раскрошили и с бешеной скоростью распылили в пространстве частицы его сознания. Стены, возводимые на протяжении долгих лет, моментально истончились и растаяли.
И началась череда странных видений. Возникали чёрные воронки, в которые утягивало маски и предметы; обломки букв и слов налипали на орбиты, окольцовывая далёкие планеты.
Жалящий луч белой звезды пронизывал пространство, высвечивая каждую неровность на шероховатых поверхностях астероидов. Звучала тихая музыка. Происходящее в редакторе не считалось с ним.
Он пришёл в себя, пришёл так, словно никогда и не был в себе, и удивлённо осматривался, обживался в новом понимании, как в только что купленном пиджаке. «Это я? – думал с удивлением. – И это тоже я? А здесь? Здесь тоже? Сколько же меня… и как это всё получилось…»
Он был один не только в ложе – но на всей площади. Пронизывающий ветер задул свечку праздника, люди покинули трибуны, спеша укрыться от надвигающейся бури. На ветвях колебались обрывки материи, в небе таяли горошины шаров. Слышался треск – надламывались плакаты на тонконогих шестах, заваливались палатки.
Бердин встал, шатаясь, толкнул дверь и вышел в никуда, в пустоту, в затаившийся город. Рукава улиц были пусты, дома чуть наклонялись, мешая друг другу, и смотрели на редактора слепыми окнами. Он постоял, оглядываясь, но ветер вынудил его идти – через площадь, по останкам помоста. Одинокий человек на безлюдной площади, сильный ветер вытягивал его тень, втирал в асфальт.
Перед ним был незнакомый проспект в позёмке серпантина, в клочьях белого дыма и осколках междометий. И всё это – обрывки, брошенные грамоты, сквозящие проулки, бегущая волей ветра пустая детская коляска – было залито белым, почти электрическим, звёздным светом.
Из дневника Саши:
