Город в кратере полностью

Наступила ночь, когда я поняла, что этот город – не чужой мне. Дело ведь не в знании маршрутов. Дело в том, что постепенно накапливаются картинки – кино и пиво, ночное собирание пазлов, фонтаны и галереи, весь этот приятный вздор, которым щедро грунтуется холст бытия…

…так вот, всё это копится, копится, и в какой-то момент поступает сигнал, что информация переварена и усвоена, и с этого момента ты уже другая, и город другой, и ваши отношения другие. Вы становитесь взаимно не чужими. И даже если город не очень понимает тебя, а он тебя не понимает, и даже если ты не очень понимаешь его устройство, а ты его не понимаешь, это ничего не меняет.

Всё складывается из мелочей и воспоминаний, в том числе чужих, ставших твоими. И это происходит невероятно быстро. И вот ты идёшь и думаешь: надо же, на этой осенней скамейке мы сидели летней ночью…

Разговоры, движения, вещи. На глазах меняются декорации и персонажи. Некогда учить роли, они пишутся в процессе, незачем помнить имена, они условны. Роняются маски, рвутся ленточки, стреляют хлопушки. Города со своими легендарными пряниками, саблями и самоварами – лишь место действия и реквизит долгой пьесы, в которой за окном холодно и темно, и надо пить чай и дышать на ладони.

Я смотрю с возвышенности. Я вижу, как мерцают багровыми шлаками чёрные пустоши завода. Я вижу долгий-долгий мост, который уходит в огни и холмы, в хитросплетения подземных и надземных коммуникаций, в лабиринты улиц, в стены и окна, во всё то, из чего состоит город. Я вижу.

61.

Самолёт медленно крался к взлётной полосе, потом свернул и остановился.

– Готов, Коля? – Антон Павлович не оборачивался, но исходящее от него волнение было таким явственным и ощутимым – хоть рукой потрогай. Это было волнение не того, кто сомневается, а того, кто в шаге от цели.

– Готов, – крикнул Николай.

В течение следующей минуты, пока самолёт тронулся с места и начал разбег, он успел вспомнить многое – слишком многое. Череда не связанных между собой воспоминаний, некоторые пришли впервые, другие явились как старые друзья.

Мелькнуло: давняя летняя ночь, он стоит на мосту с девушкой, они смеются и бросают в воду монетки, до расставания – не больше недели; сейчас ему особенно ясно помнилось, какой чёрной была вода. Потом ещё: зимний лес – выбирались с друзьями на лыжные пробежки – вот он стоит и слушает тишину, а тишина слушает его, а потом он бежит, досадуя: лыжи плохо скользят. Весна – её дыхание будоражит, гонит в дорогу, а дорога начинается под ногами, только сделай шаг… Тяжёлое золото осенней листвы в косматом, нечёсаном парке. Скамейка, на которой учил билет перед экзаменом.

И сквозь всю эту череду рассыпавшихся бусин, брошек, побрякушек, флаконов от духов, зелёных стёкол, обтёсанных водой, фотографий и черновиков – воспоминание о сне, неотступно следующем через годы. Полёт, пустыня, падение, странствие.

Когда самолёт оторвался от земли и по корпусу, преодолевающему пласты воздуха, прошла дрожь, Антон Павлович что-то крикнул – неразборчиво и радостно. Они сделали круг, и Николай, впившись глазами в землю, всё смотрел, смотрел – и высмотрел наконец дом Алины. Крохотная, точно игрушечная изба – и пустая лавка у калитки. Николай вдруг почувствовал, что несёт этот дом в себе.

– Было моё сердце преждевременно усталым и скучным, а теперь в нём горит жёлтое окно, и значит, оно теперь не зря, – сказал он громко, зная, что Антон Павлович не услышит.