Самолёт стал набирать высоту, пока не поднялся над кратерной стеной. Ветер под ними не просто гудел – он стонал и ревел, обдирая бока о камни.
Впереди показалось море, и Николай увидел, что оно тревожно бурлит и наливается тяжестью, а по берегу ползёт крохотная вереница – кажется, целая колонна людей. Кто они, зачем идут на берег в непогоду?
Он посмотрел в другую сторону – и увидел маяк, в котором распустился оранжевый цветок пламени. Должно быть, вблизи это очень большой огонь, если даже с такого расстояния его можно разглядеть.
Воздух был влажен; ветер доносил мельчайшие капли, они были солоны и пахли йодом. Внизу, наверху, вокруг всё гудело и предвещало, как под сводами храма, когда ладан, и акафист, и единение, и чувство прожитых тысячелетий.
Ветер чувствовал, ветер ликовал, сегодня маятники обещали пробить его час – маятники, собранные руками, которые так легко танцуют на столе, среди инструментов, греются о чашку и снова танцуют, и летают над песками, высматривая утраченное.
Ветер ликовал над притихшими просторами, и земля внимала его пению. Чёрный усталый тепловоз – железный ангел дороги – полз в ангар, за ним, далеко, на рейде, мерцал и таял белый парус – трепетный ангел моря, получивший сигнал с ожившего маяка – каменного ангела берега.
Нина Авдотьевна молчала, молчали те, кто рядом. Каждому чудилось и виделось своё, потому что у каждого своя дорога, и даже идущие вместе приходят к разному. Но каждый знал: нет такого острова, который сам по себе, и нет такой планеты, которая сама по себе, и нет такого Слова, которое само по себе.
Обнимая сумку с фотоальбомами, Нина Авдотьевна неторопливо перебирала мысли – всё те же вопросы о смысле и поиске, попытки добраться до сути, до истока. Но начало утопало в густом тумане, а вопросы были как большие льдины: вот она, твердь, вот они, границы, чего же ты хочешь? Смотри в чёрную воду, высматривая рыбу с золотыми плавниками и серебряной чешуёй, смотри в воду, где смазаны созвездия, в воду, не имеющую дна. Смотри и не спрашивай, если видишь.
Тяжёлые волны – стадо чернорунных баранов – грузно переваливались через ноздреватые камни волнореза, волнуя водоросли. Когда говорит Море, лучше молчать: так слышнее и понятнее. Да и как не онеметь, когда под ногами сырой песок, не знавший человеческой ноги, а вокруг – великие стены, сотканные из влаги, и пелена, сквозь которую видится звезда – яркая звезда среди отпрянувших туч.
Шторм гулял по улицам, клубилась песчаная пыль, ветер вылизывал гигантским языком дворы, в которых растрёпанные хозяйки торопливо снимали бельё с верёвок. Порой с крыш слетали металлические листы; полоснув пустоту, они с грохотом падали на землю. Обрывки бумаги бесприютными насекомыми сновали по тротуарам в поисках выступов и щелей.
Высокий пожилой человек шёл, покачиваясь, и тень его пласталась длинным тёмным пятном. На одном перекрёстке он увидел: вот стоят двое и смотрят на него. Один светлый, над волосами сияние, другой чёрный, глаза – две смоляные капли. Здание, у которого они стояли, показалось путнику знакомым, в окне третьего этажа струилось светло-голубое сияние. Человек сморщился, но не вспомнил и пошёл дальше.
Он долго блуждал по улицам, так долго, что о многом бросил думать. Сначала он перестал удивляться странности этого дня, потом бросил думать о цели своего пути, а затем и вовсе прекратил разговаривать с собой.
Окна молчали, жизнь затаилась в своих хрупких декорациях, спряталась от ветра среди книжных шкафов, под верблюжьим одеялом. Все светофоры мигали жёлтым, и звезда, плывущая за тучами, продолжала жечь нестерпимо.
Наступил момент – и человек увидел вход: распахнутая дверь, белый песчаный пол, кирпичные стены тоннеля. «Дело не в том, что дверь забыли закрыть, а в том, что у открытых дверей смысл другой, чем у закрытых», – подумал он.
В тоннеле было темно, сначала просто темно, потом совсем, а затем потянулись редкие тусклые лампочки, просветы и сполохи заплясали на стенах. Человек оглянулся на далёкий прямоугольник дверного проёма – и решительно пошёл дальше.
Перед ним была ночь, уготованная для тех, кто движется к свободе. Он восходил в неё так долго, что уже и время закончилось, а он все шёл. Пространство шевелилось, мычало и меняло очертания, и нельзя было понять, злое это или доброе, и что теперь делать, и как себя вести. И неясно было, надо ли драться, убегать – или просто закрыть глаза.
Так долго шёл человек, что тоннель не заметил, как он закончился – иссяк, испарился, вышел до вздоха, до звука. Тень его становилась все бледнее и наконец исчезла совсем. А ему показалось – ненадолго, на секунду – что наступило лето и где-то рядом бронзовки с тяжёлым гулом ныряют в потоки золотого света.
А потом он очнулся и увидел озеро, чёрная вода была холодна и непорочна, ни один человек не заглядывал в неё. Небо над ним было той же тёмной глубины, и светлые ангелы летали между облаками.
