Казаки взметнули шашки вверх. Рабочие подняли кулаки. Даже купцы, обычно осторожные, кивали в такт.
Я знал, что это только начало. Уже завтра весть о «томском объявлении» дойдёт до Москвы. Кто-то назовёт это мятежом. Кто-то — спасительной соломинкой. Но сейчас, под холодным сибирским солнцем, это был наш выбор.
Вечером пришла первая телеграмма:
Я улыбнулся и бросил листок в камин. Новая, куда более страшная война начиналась, но люди, на которых я поставил, не предали меня, а это уже что-то.
Я сидел в своем кабинете, разбирая донесения с уральских заводов, когда в дверь резко постучали. Не успел я ответить, как створки распахнулись, и на пороге появился запыхавшийся капитан Зубов — мой бывший ординарец на излёте войны, а ныне начальник томской контрразведки. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас было бледным, а в глазах читалось то, что я видел лишь в самые отчаянные минуты на фронте — предчувствие бури.
— Ваше сиятельство, — он отдал честь, но рука дрогнула, — из Москвы прибыло донесение. Срочно.
Я отложил бумаги. По тому, как Зубов избегал моего взгляда, стало ясно — новости не просто плохие. Они катастрофические.
— Пусть войдет.
В кабинет, едва переступая от усталости, вошел мужчина в потрёпанном дорожном плаще. Его лицо покрывала недельная щетина, а под глазами залегли тёмные тени. Он не стал церемониться — рухнул в кресло, словно ноги больше не держали его.
— Воды, — хрипло попросил он.
Мужчина вдохнул и залпом влил в себя стакан, смахнул капли с губ тыльной стороной ладони и взглянул на меня. В его глазах отражался ад и тотальная усталость.
— Москва горит, Игорь Олегович.
Тишина в кабинете стала густой, как смола. Даже часы на камине, обычно тикавшие с раздражающей чёткостью, будто замерли.
— Началось три дня назад, — Соболев говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Сначала перестрелки у Кремля. Опричники Волконских попытались арестовать сторонников Долгоруких. Те ответили. Потом подключилась гвардия…
Он замолчал, снова потянулся к воде. Я не торопил.
— К вечеру первого дня к схватке присоединились казаки Барятинского. Они ворвались в город с юга, через Серпуховскую заставу. Говорят, сам князь вел их в атаку — в старом гусарском мундире, с саблей деда в руке.
Я закрыл глаза, представляя эту картину. Барятинский — безумный храбрец, но плохой стратег. Если он бросил свои южные гарнизоны и рванул к столице — значит, терять ему уже нечего.
— К утру второго дня в городе было уже пять «императоров», — горько усмехнулся Соболев. — Долгорукие объявили малолетнего князя Семёна «законным наследником» и укрепились в Северном дворце. Волконские провозгласили «военную диктатуру» и заняли Арсенал. Барятинский вообще велел короновать себя в Успенском соборе, но его оттуда выбили опричники Трубецких…
Он достал из-за пазухи потрёпанную тетрадь и протянул мне.
— Здесь всё, что удалось записать.
Я начал листать. Сухие строчки складывались в жуткую мозаику:
«…пожар на Тверской, артиллерийская дуэль через Москву-реку, толпы беженцев у Хамовнических казарм…»
«…Оболенские выдвинули своего претендента — шестнадцатилетнего князя Андрея, но их штаб в Нескучном разбомбили с аэропланов…»
«…казаки грабят немецкое посольство, говорят, посол застрелился…»
Последняя запись была сделана дрожащей рукой:
«Сегодня видел, как на Большом Каменном мосту повесили генерала Свечина. Его обвинили в „предательстве династии“. Казнь проводили мальчишки-юнкера. Генерал умер молча…»
Я закрыл тетрадь. Свечина я знал лишь шапочно, но тот успел отличиться во время начала войны, сдерживая массированное наступление немцев на литовском фронте. Ситуация там была не самой лёгкой, но Мемель ему устоять удалось, похоронив при этом целую дивизию немцев, которой пришлось полностью обновить свою численность. Теперь прославленный генерал болтается на верёвке где-то над грязной московской рекой.
— А народ? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Докладчик мрачно усмехнулся:
— Кто успел — бежит. Остальные прячутся по подвалам. На Красной площади вчера собралась толпа — кричали, чтобы князья «прекратили бойню». Их расстреляли из пулемётов. Говорят, кровь текла по брусчатке к Лобному месту, как в старину…
Он вдруг резко встал, подошёл к окну. Его плечи слегка дрожали.
— Игорь Олегович, там ад. Настоящий ад. Улицы в трупах, река красная от крови. Я видел, как мародёры режут друг друга за мешок муки… А эти «императоры» в своих дворцах только и делают, что рассылают гонцов за подкреплениями. Долгорукие уже стягивают полки с северо-запада, Волконские — с Украины…
Я подошёл к карте на стене. Москва была лишь началом. Теперь война растечётся по всей империи, как чума.
— Что ещё? — спросил я, не оборачиваясь.
