Кедде, правда, был совершенно уверен, что прободрствует и эту ночь, несмотря на усталость и почти ускользающее сознание. Все-таки в последний раз он спал почти трое суток назад.
Первую ночь после отлета он теперь будет, наверное, всю жизнь видеть в кошмарных снах, и совсем не потому, что крыльев тогда лишился. Да и вторая едва ли не мучительнее предыдущей оказалась. Лежать в темноте, на сеновале, в обнимку с Кеолой — и пальцем не сметь прикоснуться к такой желанной, такой близкой, такой необходимой девушке — врагу не пожелаешь. Кедде тщетно уговаривал себя заснуть, припоминая детские считалки и драконьи песни и всеми силами пытаясь хоть ненадолго отвлечься от сводящего с ума тепла доверившейся ему Кеолы, но боги, очевидно, решили сделать вчерашнюю ночь частью искупления. И Кедде с честью выдержал это испытание, хотя и чувствовал себя наутро так, словно по нему пробежало стадо драконов.
Они с Кеолой ушли из деревни вместе с Вальгардом и Джеммой, пообещав ждать их возвращения возле лесной опушки, чтобы, не приведи Ивон, не попасть в дурную компанию, и Кеола без всякого зазрения совести воспользовалась этой возможностью остаться с Кедде наедине, может, возместив ему ночные метания, а может, добавив к ним еще огня.
Все-таки он был совершеннейшим слепцом, когда не замечал ее истинного к себе отношения. Ведь стоило только не выпускать слишком рано обиду, не закрываться в страхе перед болью — и Кеола не смогла бы долго сопротивляться. Ведь и слезы были, и неловкость, и невозможность удержать слова — а Кедде на все смотрел со своей колокольни и делал совершенно неправильные выводы.
— Я прощения у тебя попросить хочу, — неожиданно призналась Кеола и так серьезно на него посмотрела, что Кедде даже немного перетрусил. Если он еще чего-то о ней не знал, может, и не стоило об этом говорить? Уж слишком некрепким все еще казался установившийся мир. И слишком страшно было его терять. — За все эти годы: за жестокие слова, за обиды, за пренебрежение. Я… думала, что так лучше будет, что я освободить тебя должна и не позволить свою жизнь загубить. Я не хотела, чтобы тебе было больно. Ты вправе не верить, конечно…
— Не вправе, — мотнул головой Кедде, снова привлекая ее к себе. — Я сам виноват, что внушил тебе, будто небо мне дороже всего на свете. Но в четырнадцать признаваться в любви казалось нелепым и до безумия страшным. Куда как знатнее независимость и равнодушие миру являть. Вот и пожинал потом.
Кеола облегченно вздохнула и крепко обхватила его за пояс.
— Ты правда хочешь жизнь со мной прожить? — прошептала она. — Даже зная, какой невыносимой я могу быть?
Кедде усмехнулся, с удовольствием покрывая поцелуями ее смущенное лицо.
— Какой невыносимой жизнь может быть без тебя, я уже выучил, — искренне ответил он. — А после свадьбы у меня будет полное право разбираться с твоими замашками по-своему.
— Это еще как? — тут же напряглась Кеола, но Кедде только приблизил свои губы к ее и чуть коснулся их, дразня и подначивая.
— Вот так, — выдохнул он и забылся в ее жарких ответных ласках, только и успев поклясться самому себе, что никогда ее не отпустит.
С воспоминаниями об этих мгновениях Кедде и отрубился, погрузившись в глубокий очищающий сон без кошмаров и других тревог. И вскочил утром с рассветом совершенно новым человеком. Дело ему сегодня предстояло нелегкое, но он наконец почувствовал в себе силы сделать первый шаг. Каким бы ни был приговор, Кедде хотел его узнать и лишь потом решать, как строить дальнейшую жизнь. Даже если оправдаются худшие опасения, у него теперь была Кеола. И уж ей-то он не позволит разочароваться.
О том, что Хедин и Вилхе в госпитале, Кедде узнал от Арве. Это ничуть не упрощало его задачи, но откладывать разговор на более поздний срок он не собирался. Пусть он всю родню бывших товарищей встретит и вынужден будет оправдываться за то, что едва сыновей их не погубил, значит, такова плата за преступление. Богам виднее, какую кару он заслуживал. Кедде примет любую. Смирится и больше слова против Создателей не скажет. Когда они Кеолу ему подарили, мог ли он сомневаться в их праве вершить его судьбу?
Однако перед входом в госпиталь Кедде все же замешкался, собираясь с духом и невольно прося дать ему сил для достойного поведения. Не такого, как в лесу, когда Кедде от растерянности и невыносимого чувства вины чудил так, что даже вспомнить было стыдно. Только ведь и сейчас эта вина никуда не делась. Напирала с каждым шагом все сильнее, грозясь снова раздавить.
Разозлившись на собственное слюнтяйство, Кедде так рванул дверь, что едва не налетел на собиравшегося выйти на улицу Дарре. Опешил, сжался, ожидая обвинительных слов и вопроса, что такая тварь, как Кедде, делает в этом месте. Дарре, конечно, с драконьей ненавистью был знаком не понаслышке, но он-то с ней без всякой помощи справился. А Кедде едва брата его не убил. И тут уж общая драконья кровь отходила на второй план.
