– Допустим, сэр. Великий магистр Вилье де л’Иль д’Адам заставил турецких невольников изготовить в замке Сант-Анджело эту украшенную драгоценными камнями золотую птицу высотой в один фут и послал ее Карлу, находившемуся в Испании. Он отправил ее на галере под командованием некоего французского рыцаря по имени то ли Кормье́, то ли Корве́р, который был членом ордена. – Толстяк снова понизил голос до шепота. – Птица так и не достигла берегов Испании. – Он улыбнулся плотно сжатыми губами и спросил: – Вы слыхали о Барбароссе? О Краснобородом Хайреддине? Нет? Знаменитый османский флотоводец-корсар. В то же время он отплыл из Каира. И вот, сэр, он захватил галеру рыцарей и забрал птицу. Так птица попала в Алжир. Это факт. Факт, который французский историк Пьер Дан упомянул в одном из своих писем из Алжира. Он пишет, что статуэтка более ста лет находилась в на Северной Африке, пока ее не вывез сэр Фрэнсис Верней, английский путешественник-авантюрист, который некоторое время плавал с алжирскими пиратами. Может, это и не так, но Пьер Дан уверен, что все так и было, а для меня этого вполне достаточно. Примечательно, что в мемуарах леди Фрэнсис Верней «История семейства Верней на протяжении семнадцатого века» о птице ничего не сказано. Я искал. И совершенно ясно, что сэр Фрэнсис не владел птицей на момент своей кончины в мессинской больнице в тысяча шестьсот пятнадцатом году. Тогда он был беден, как церковная мышь. Но одно несомненно, сэр – птица действительно отправилась на Сицилию. Оказавшись там, она стала собственностью Виктора Амадея Второго вскоре после того, как он в тысяча семьсот тринадцатом году сделался тридцатым королем Сицилии, и входила в число подарков его невесте, кода он женился в Шамбери после отречения от престола. Это факт, сэр. Карутти – автор книги «Сторья дель реньо ди Витторио Амадео Се́кондо» лично подтверждает это. Может быть они – Амадей и его супруга – взяли птицу с собой в Турин, когда он пытался отменить свое отречение. Так или иначе, в следующий раз сокол появляется на страницах исторических хроник, уже будучи собственностью одного испанца, который служил в армии, взявшей Неаполь в тысяча семьсот тридцать четвертом году, – отца дона Хосе Моньино-и-Редондо, графа Флоридабланки, главного министра при Карле Третьем, короле Испании. Нет оснований сомневаться в том, что птица оставалась во владении этой семьи по крайней мере до окончания Первой Карлистской войны в тысяча восемьсот сороковом году. Затем мальтийский сокол появляется в Париже – примерно в то же время, когда Париж наводняют бежавшие из Испании карлисты. Судя по всему, один из них и привез нашу птичку, но кем бы он ни был, он вряд ли знал ее подлинную цену. Еще в Испании она была – без сомнения, в качестве меры предосторожности на время гражданской смуты – раскрашена или покрыта эмалью, чтобы казаться всего лишь довольно любопытной черной статуэткой. И в таком обличье, сэр, сокол где-то семьдесят лет кочевал по Парижу, переходя из рук в руки дельцов и дилетантов от мира искусства, слишком недалеких для того, чтобы разглядеть, каким сокровищем им посчастливилось обладать.
Толстяк сделал паузу, чтобы улыбнуться и с жалостью покачать головой. Затем он продолжил:
– Семьдесят лет, сэр, эта восхитительная вещица служила, так сказать, футбольным мячом в сточных канавах Парижа, пока в тысяча девятьсот одиннадцатом году греческий торговец по имени Харила́ос Константини́дис не наткнулся на нее в какой-то захолустной лавке. Харилаосу не потребовалось много времени, чтобы сообразить, что это за вещь, и приобрести ее. Даже толстенный слой эмали не смог скрыть ее истинную ценность от ушлого грека, у которого был поразительный нюх на подобные вещи. И вот, сэр, именно Харилаос отследил большую часть истории сокола и определил, что он за птица на самом деле. Я проведал об этом и в конце концов вытянул из него большую часть истории статуэтки, хотя с тех пор и сам смог добавить несколько деталей. Харилаос не торопился обращать свое приобретение в деньги. Он знал, что, какой бы огромной ни была стоимость драгоценного сокола, за него можно получить гораздо более высокую, баснословную цену, как только подлинность статуэтки будет установлена экспертами. Возможно, он планировал вести дела с одним из современных потомков старого ордена – английским орденом Святого Иоанна Иерусалимского, прусским орденом Иоанитов или итальянским или немецким ответвлениями Суверенного Мальтийского ордена – словом, со всеми богатыми орденами.
Толстяк поднял стакан, улыбнулся его пустоте и встал, чтобы наполнить его, а заодно и стакан Спейда.
– Вы потихоньку начинаете верить мне? – спросил он, ловко управляясь с сифоном.
– А я и не говорил, что не верю.
– Нет, не говорили, – хихикнул Гутман. – Но по вам было видно.
