Он сел, сделал солидный глоток и промокнул рот белоснежным носовым платком. – Ну что ж, сэр, чтобы получше уберечь птицу, продолжая изучать ее историю, Харилаос заново покрыл ее эмалью, скорее всего, в таком виде она пребывает и по сей день. Ровно через год после того, как грек приобрел ее – и, по-видимому через три месяца с того дня, как я заставил его разговориться – я прочел в лондонской «Таймс», что его антикварный магазин был ограблен, а его самого убили. Уже на следующий день я приехал в Париж. – Он печально покачал головой. – Птица пропала. Ей богу, сэр, я просто обезумел. Я поверить не мог, что кто-то еще знал, чем статуэтка была на самом деле. Я не мог поверить, что Хариалос рассказал еще кому-то кроме меня. Огромная часть его коллекции была украдена. И это привело меня к мысли, что вор просто захватил птицу вместе с остальной добычей, понятия не имея, что она из себя представляет. Потому что, уверяю вас, вор, который знал истинную ценность этой птицы, не стал бы обременять себя ничем другим – нет, сэр – по крайней мере ничем, кроме сокровищ короны.
Он закрыл глаза и самодовольно улыбнулся какой-то своей мысли. Потом открыл глаза и сказал:
– Это произошло семнадцать лет назад. Да, сэр, семнадцать лет мне понадобилось, чтобы выяснить местонахождение этой птички, но я нашел ее. Я так хотел ее заполучить, а я не из тех, кого легко отвадить от желаемого. – Улыбка его стала шире. – Я хотел ее и я ее нашел. Я хочу ее, и она будет моей. – Он осушил стакан, снова вытер губы и спрятал платок в карман. – Ее след привел меня в пригород Константинополя к дому русского генерала по фамилии Кемидов. Он ничего не знал о птице. Для него это была просто черная эмалированная статуэтка – не более, но его врожденное своенравие – природная упертость русского генерала – помешала ему продать ее мне, когда я сделал ему предложение. Возможно, в своем рвении я допустил маленькую оплошность – совсем крохотную. Не знаю, так ли это. Но я точно знал, что хочу ее иметь, и боялся, что этот тупой солдафон решит осмотреть свою собственность повнимательнее и отколет кусочек эмали. Тогда я послал своих… агентов, чтобы они ее добыли. И она ее добыли, сэр, но я ее не получил. – Он встал и понес к столу свой пустой стакан. – И все же я ее получу. Ваш стакан, сэр.
– Выходит, птица не принадлежит никому из вас? – спросил Спейд. – Кроме генерала Кемидова?
– Принадлежит? – живо переспросил толстяк. – Ну, с таким же успехом, сэр, вы могли бы сказать, что она принадлежит королю Испании, но я не вижу, как можно на законных основаниях объявить ее чей-либо собственностью – кроме как по праву владения. – Он хмыкнул. – Предмет такой ценности, который столько раз переходил из рук в руки, без сомнений, является законной добычей того, кто способен им завладеть.
– Тогда это мисс О’Шонесси.
– Нет, сэр, она – мой агент.
– О! – иронически сказал Спейд.
Гутман, задумчиво разглядывая пробку от виски, которую держал в руке, спросил:
– Вы не сомневаетесь, что птица сейчас у нее?
– Почти нет.
– И где же она?
– Точно не знаю.
Толстяк со стуком поставил бутылку на стол.
– Но вы сказали, что знаете, – возмутился он.
Спейд небрежно махнул рукой.
– Я имел в виду, что знаю, где взять ее, когда придет время.
Розовые шарики на лице Гутмана расположились в более счастливом выражении.
– И возьмете? – спросил он.
– Да.
– Где?
Спейд ухмыльнулся и ответил:
– Положитесь на меня. Я все устрою.
– Когда?
– Когда буду готов.
Толстяк поджал губы, улыбнулся с легким беспокойством и спросил:
– Мистер Спейд, а где мисс О’Шонесси теперь?
– Под моим присмотром, в надежном месте.
Гутман снова улыбнулся, на этот раз одобрительно.
– Готов вам довериться в этом, сэр, – сказал он. – Ну а теперь, сэр, прежде чем мы приступим к обсуждению финансовой стороны, ответьте мне еще на один вопрос: как скоро вы сможете – или будете готовы – предоставить сокола?
– Через пару дней.
Толстяк кивнул.
– Что ж, годится. Тогда мы… Но я забыл о насущном! – Он повернулся к столу, налил в стакан виски, разбавив содовой, поставил выпивку у локтя Спейда и поднял свой стакан. – Ну, сэр, выпьем за честную сделку и за прибыль, которой за глаза хватит нам обоим.
Они выпили. Толстяк сел. Спейд спросил:
– А как именно вы себе представляете «честную сделку»?
Гутман поднес свой стакан к свету, любовно посмотрел на него, сделал еще один большой глоток и сказал:
– У меня к вам два предложения – и оба честные. На ваш выбор. Я дам вам двадцать пять тысяч долларов, когда вы доставите сокола ко мне и еще двадцать пять, как только я доберусь до Нью-Йорка. Или вы получите четверть – то есть, двадцать пять процентов – от той цены, за которую я продам сокола. Выбирайте, сэр: пятьдесят тысяч долларов почти сразу или гораздо бо́льшую сумму, скажем, месяца через два.
Спейд выпил и поинтересовался:
– Насколько большую?
– Гораздо большую, – повторил толстяк. – Кто знает, насколько? Я могу сказать «сто тысяч», а могу «четверть миллиона». Вы поверите мне, если я назову сумму, которая кажется мне вероятным минимумом?
– Почему бы и нет?
