— Ну, заходи Майор, и дамочку свою приглашай, смотри вон, замерзла совсем. Только зачем такая спешка, командир? Наши постояльцы уже не уйдут никуда, могут и до утра тебя подождать, им торопиться уже некуда.
— Да мы не человека, отец, ищем, собаку, понимаешь?
— А, вон оно что, — протянул сторож, почему-то я так и подумал, — уж много всего похожего и непонятного за последние дни тут происходит.
С этими словами они все вместе вошли в сторожку, и Иван Митрофанович, предложив гостям присесть, начал свой рассказ.
— Значит, так дело было, — начал сторож, явно получая удовольствие от неожиданного общения с гостями. — Прибегает вечера бабка Степановна ко мне и орет благим матом. Степановна она завсегда тут. У неё мужик здесь похоронен. Видать шибко любила, что каждый день на кладбище ошивается. Она даже место подле него себе приготовила. Говорит, как помру, Митрофаныч, прикопай меня вот на этом месте около супружника моего. Чудная баба. Так вот, залетает Степановна, ни жива, ни мертва, и с порога кричит: «Митрофаныч, помоги Христа ради, оборотень у тебя по кладбищу бродит. В волка обернулся и могилы нюхает. Я так перепугалась, что побросала все вещи и прямиком к тебе». Я ей говорю, глупая ты баба Степановна. Вроде взросленькая уже, а все в нечистую силу веришь. Откуда тут волку-то взяться? Они вона где, в лесу, каждую ночь так заливаются! А что бы на кладбище, да еще днем, не иначе ты собаку заблудшую увидала, вот и растопырила-то зенки свои глупые и теперь народ баламутишь.
— Митрофаныч, ты хоть верь, хоть не верь. Но сидит он камнем на могилке, что в 16 ряду и не шевелится. Я потихоньку убегать начала, а он как глянет на меня глазищами-то, здоровенный такой. Так я вещи свои и побросала, да наутек. Пошли Митрофаныч, заберем вещички, а то, так ведь и пропадет добро. Да и документы, и кошелек все там. Пошли Митрофаныч, пожалуйста.
— Ну, короче говоря, взял я ружьишко-то, — продолжал сторож, — накинул патронташ с патронами и потопали мы через все кладбище в 16-й ряд. Иду, а самому боязно, а то впрямь оборотень, что тогда? Пиши, пропало, Митрофаныч. Иду значит, а сам оборачиваюсь влево, и вправо, как та юла. Всюду мне что-то мерещится. А Стапановна вцепилась в меня ручищами своими натруженными, как клещами и трясется как овечий хвост. Да одно приговаривает: «Ты, коль увидишь зверя лютого, так пали в него, что есть мочи, из своей балалайки-то, Митрофаныч, а то если он кинется, так я прям тут и помру со страху». Я ей говорю: «Заткнись, неуемная старуха». А у самого ноги так и подкашиваются от страха.
Золотарев посмотрел на жену, и Наташа поняла, что муж начинает терять терпение от подробных описаний Митрофаныча и чтобы как-то выправить ситуацию вкрадчиво сказала:
— Вы бы к делу ближе, дедушка, а то времени особо-то и нет.
— Ну-ко, цыть, дитятко, — улыбаясь, рявкнул Митрофаныч, — сейчас будет тебе самая суть, и что за молодежь нынче пошла, всё норовят поперек старших залезть. Вот вошли мы, значит, в 16-й ряд, а народу ни души, да и темнеет уже. Степановна ни жива, ни мертва, висит плетью на мне и причитает себе под нос. То ли матерится, то ли молитву, какую читает, это только ей ведомо. Раздвигаю я осторожно кусты, гляжу, а на могилке того солдатика новенького, волчище сидит огромный, как телёнок. Замер и не шелохнется. Зрение-то у меня не очень, а ну, как восьмой десяток разменял давно. Про мой возраст, люди говорят, на том свете с фонарями ищут. Подкрался я ближе, кусты, значит, обошёл, гляжу, а он сидит и, как бы надпись на кресте читает, или фотографию рассматривает. Большой такой, грязный и глазищи, во! — И Митрофаныч показал руками явно преувеличенный размер глаз оборотня. — Вскинул я, значит ружьишко-то, глаз один прищурил и палец на курок поставил. Как смотрю, а это и не волк вовсе, а собака, только окрас странный какой-то, не то серый с чёрным цветом, не то черный, с грязью перемешанный. Прямо говоря, не похож окрас на те, что я видел у собак. Совсем близко я подкрался, чтобы не промахнуться, в случае чего. Гляжу и ошейник на нем, и в зубах какую-то штуковину держит, не выпускает. Тут он, как повернет голову в нашу сторону, а глазищи-то, красные огнём горят и слезы текут. Я 30 лет охраняю кладбище, много видел в своей жизни. Три войны прошел, но вот чтобы животина, так слезами умывалась, я не видел никогда. В этот момент, Степановна, как подскочит, будто ее змея укусила, да как заорет. Вот тут-то я на курок-то и нажал. Выходит значит, пальнул в него из обоих стволов.
— Убил? — Подскочила со стула Наташа, явно давая понять Митрофанычу, что если он ответит утвердительно, то ему несдобровать.
— Куда там, говорю же, зрение уже плохое. Вот скажем лет тридцать назад, шансов бы не было у оборотня то, — сторож увидел гневный взгляд Золотарева и тут же вернулся к своему рассказу. — Подскочила зверюга выше моего роста и как шмыгнет в кусты, и исчез точно, как оборотень. Подошли мы поближе, все спокойно и нет никого, только земля разрыта чуток с одного конца могилки-то.
