Я перестал любить свет, и это пугает моих эльфов. Окна в комнате плотно занавешены тяжелыми портьерами
Меня без охраны не выпускают даже на улицу - не удалось скрыть свои приступы. Несколько раз они настигали меня очень невовремя. Я уже привык переживать их один, запершись у себя в покоях, а теперь за мной наблюдают отовсюду.
Я не могу обращаться, пока не могу, и надеюсь, что все-таки снова обрету силу. Единственное, ради чего стоит жить – волчий мир. Примерно такой же оборот встречается в письме у Торгейра. Но с Граней я постараюсь исчезнуть.
Я даже не помню, что было самым страшным, чего я боялся не выдержать? Плен. Тяжелое короткое слово, которое отделяет меня от всей моей прошлой жизни, каменной стеной Твердыни, через которую мне не прорваться.
Я не знаю, для чего я записываю, мне некому оставить эту тетрадь. Бросить ее невзначай в библиотеке? Там слишком интимные записи, и кому интересно знать, что пережил пленник в темнице? Все ждут моего возвращения – помня прежние времена. Я говорю об этом так, словно все было не год назад, и не его половину, словно минула сотня лет. Из моих четырехсот с лишним. По нашим меркам я совсем молод, но ощущаю себя стариком. Таким, как бывают смертные старики – с грузом воспоминаний и вереницей мертвых лиц, зовущих к себе. И мне даже нечего будет им сказать, кому нужны мольбы о прощении?
Не хочу, чтобы потом кто-то рассказывал обо мне и придумывал нелепые сказки. Я лучше сделаю это сам, как бы больно и противно мне ни было. Почему-то мне хочется думать, что, если я вылью все на бумагу, то мне станет легче. Посмотрим.
Пробежал взглядом по уже написанным строчкам - бессвязный бред. Но я не умею писать по-другому, красивые слова не для меня.
Я скрываюсь тут, в этом заброшенном кабинете, скольжу тенью по переходам, чтобы меня никто не заметил и не предложил помощи. Боюсь участия и жалости, не могу принять их, оскорбляя всех. Мне очень нужно чье-то тепло, но я не заслужил его. Мне стыдно. Я замерзаю, в доме топят, как будто мы живем в бане, а я закутан в мех, правда, он не спасает меня. Сжимаю перо мерзлыми пальцами, тру их, пытаясь согреть.
Впрочем, я, кажется, добился чего хотел, вокруг меня холодная пустота, умудрился оттолкнуть всех, кто протягивал мне руку, стремясь вытащить из безумия. Я превратил свой обычно шумный и теплый дом в склеп и заставляю остальных терпеть это. Его скоро занесет осенними листьями и снегом. Но я не могу иначе. Каждая трапеза – пытка. Сочувственные глаза, все ждут каких-то слов, пытаются утешить и напомнить, что жизнь не остановилась. Для них нет, для меня да. Пока прощают все – резкость, истерики, раздражение. Для них я болен.
А я все еще там. Плен не кончился. Они перехитрили меня – отдав мое тело родичам и оставив себе разум. Куда мне тягаться с самой тьмой? Даже ошейник и смерть Нерги не освободили меня.
Голова постоянно кружится, я не знаю от чего: от слабости, или это остатки чар. Я так и не доехал до столицы, свалился в обморок еще в Аркенаре, и Фиорин решил, что пока мне лучше побыть в Аркенаре.
Фиорин. Вот кому я должен всё. Тот, кто терпит меня любым, кому наплевать на мое безумие и кому я нужен не как князь, лорд, сородич, а как Киано. Я давно простил ему тот поступок. И он прощает мне все. Фио готов вытащить меня из любой беды и взять под свое крыло. Я рад, что он остался в Столице, что он жив, и я не потерял его. Я сохраню благодарность в моем сердце.
Я постоянно отвлекаюсь от того, про что хотел рассказать. Про плен. Мне страшно решиться, я вспоминаю это ночами, дрожа под одеялами, не могу не вспоминать. Отец надеялся, что ошейник повиновения частично сотрет мою память, но вышло наоборот, помню все еще ярче.
Рану, Тахара и остальных, ухмыляющегося Инъямина, орков, похотливые руки людей, Нерги. Про Нерги я напишу отдельно.
Меня могут спросить, какая была самая страшная пытка? Я не знаю, мне было везде плохо. Но наверно все-таки та, что не мучила мое тело, но я едва не запросил о пощаде.
В один из тех дней, что я пробыл у Инъямина, меня вывели из камеры и похоронили заживо. Запихали в узкий каменный мешок, где я мог только лежать, а мои плечи были прижаты стенками, нельзя было перевернуться, не содрав кожу.. В единственное отверстие вогнали камень, вмуровывая меня. Не знаю, сколько меня продержали в этом гробу, но я выл от боли. Свело сердце, мне хотелось… мне нужно было выгнуться в судороге, выпустить боль наружу, а я не мог. Слишком узко, я сдирал кожу до мяса, вертясь в муке. Темно и больно. Я успел добром вспомнить пыточную, где был хотя бы тусклый, но свет, где были еще живые существа, кроме меня.
Мне сдается, что не только ошейник явился причиной моего безумия, что все началось именно с этой пытки. Я готов был целовать ноги оркам и распластаться перед ними, только за то, что я смог расправить затекшее тело, а сердце сразу же перестало болеть, хотя изредка о себе напоминает.
