- Можно я сам отвечу за себя? - излишне порывисто ответил Эвинваре. – Киа не предлагает мне венец, потому что сам был в плену, и по-иному смотрит теперь на мир. Ему пришлось куда тяжелее, чем мне. Ну так вот: можешь засунуть венец себе в задницу. И пусть меня хоть потом каждый вызовет на дуэль, но я скажу все, что думаю. Мне на … не сдался народ, который так легко способен предать своего лорда. Тебе, отец, легче объявить нас с братом мертвыми, чем выручить нас из беды. Нам с ним было гораздо проще – нас всего лишь отправили в рудники. Насколько мне известно, Киа сам не брезговал освобождать рабов из рудников, и только благодаря ему мы подняли бунт, но Нилирэн был уже мертв. Я же остался жив и задаю этот вопрос – почему и чем я провинился перед тобой, что меня оставили подыхать на темных землях? А теперь ты хочешь откупиться от меня чужим венцом? Спасибо, не надо. Я бы отправился лучше куда-нибудь вместе с моим родичем Киано.
Имлар молчал, а Совет потрясенно смотрел на него. Что же творилось в правящем доме, что отец предпочел видеть своих сыновей мертвыми?
Слово снова перехватил Киано:
- Итак, ясно, Эвинваре не хочет венца, я тоже. Простите, но я прошу освободить меня от слова и оставить мне Аркенар. У меня слишком много связано с этим домом.
Фиорин уже понимал, что Киано не отступится, но неужели Совет захочет, чтобы венец был у него? Возможно, Киа и прав, он действительно нуждается во власти, не может без этого. Что он сделал с собственной жизнью? Разменял ее на приказы, посольства, разъезды и бумаги?
Наконец один из советников предложил:
- Мы просим время на раздумье, можно ли попросить вас, государь, тебя, лорд Фиорин и тебя, лорд Эвинваре, а также вас, волки, покинуть зал? Вас проводят в покои,- государю требуется отдых и помощь целителя. Мы бы хотели совещания, без пустых споров.
Тэрран схватил сына за руку и буквально впихнул в покой, затворив за собой дверь. Киано не сопротивлялся, чувствуя, что приступ настигает его. Тошнота подкатывала к горлу, голова кружилась. Он сорвал злосчастный венец и швырнул его в угол. Тэрран же в ярости не замечал ничего.
- Ты чего же творишь такое? Ты вообще соображаешь, что несешь? Или ты недостаточно уже поломал свою жизнь?!
- Тебя расстраивает то, что твой младший сын больше не князь? – сквозь пелену боли усмехнулся Киано, - я нужен только с титулом?
- Тебе действительно повредили разум! Ты нужен мне любым, но я не позволю тебе калечить свою жизнь! Тебя никто не просит больше идти в бой, но венец дарован тебе Гранями, и ты не вправе отказаться от него, ты хочешь прослыть отступником?
- Мне, - Киано говорил с трудом, - мне наплевать. Я уеду на Орочьи Границы.
Все, больше не выдержать… он согнулся в приступе тошноты, желчь с кровью залила затканный цветами ковер, и Тэрран забыл обо всем, срывая с сына все эти роскошные тряпки, зовя целителей с водой. Киано бился у него в руках, сжимая голову ладонями, стремясь сорвать невидимый обруч. Наконец он затих, обессиленный. Его вытерли, напоили терпким питьем, уложили в кровать.
Тэрран остался с сыном. Что же Киано делает, какие Орочьи Границы? Государи не бывают бывшими. Ему было жалко сына до слез, и дело было не в титуле. Глупый мальчик, ему внушили, что он должен всем, что хороший князь вынет свою душу ради тех целей, что якобы святы. Кто это сказал? Почему его сын рвет себя из-за чужой клятвы? Теперь надо думать, что делать дальше, как спасти сына от самого себя?
Совет уже закончил раздумывать, и теперь ждали только государя, пока еще государя. Киано уже пришел в себя, но слабость чувствовалась, и он шел, придерживаемый за локоть отцом, переодетый, с венцом на уже заплетенных волосах. Целители напоили его чем-то, от чего бешено билось сердце, но голова была ясной.
Все уже были в сборе. Его снова усадили на трон. И ему снова едва не стало плохо – в зале были Хранители Граней. Две призрачные тени. Неужто его судьбу снова будут вершить они?
Висела тишина. И вперед выступил старейший из его советников, тот, кто мог помнить еще Исход. Старейшина низко поклонился, так, что золотые косы подмели пол, и начал:
- Мы приняли твои слова государь. Нам жаль, что так получается. Ты хороший князь, и никто не винит тебя в поражении. Фиорин сказал правильно: не ты первый, не ты последний. Но мы видим, что тебе плохо, что ты нездоров и измучен. Твоя душа больна, и ты ищешь исцеления. Никто не силах тебе его дать, кроме тебя самого. И мы принимаем твою просьбу. Ты останешься одним из знатных лордов со всеми правами и имуществом, почетом и уважением, твой голос будет ценим в совете. Нам жаль, Киа, ты был отличным государем. У тебя есть душа, и ты не прячешь ее от нас. Спасибо тебе за это, и прости нас. Если сможешь.
Киано встал с трона, так же низко поклонился, снял с себя венец, и впервые после плена улыбнувшись легкой робкой улыбкой, протянул венец старейшине.
Старейшина принял венец и передал его Хранителям. Обруч словно висел в воздухе, между едва видимыми силуэтами.
Хранители заговорили:
