- Куда же я против батюшки пойду? Одно только – напоследок уж вольным воздухом подышать хочется. А у вас тут хорошо. Парни красивые, все веселые. А ты грустишь. У тебя глаза тоскливые. Словно тебя самого выдают насильно. Ой, извини… я, наверно, не то говорю…
- Ну хоть кто-то мне правду скажет. Нет, я же насильно один раз сходил, больше не желаю, никак. Так что прости, Элеврин, женихи тут другие.
- А я тебе в жены и не набиваюсь. Просто - помоги мне, княжич. Страшно мне замуж. А я бы согрела тебя, ты вон, дрожишь весь.
- Прости, но правом первой брачной ночи волки не пользуются. Да и сама потом не рада будешь. – Киано был удивлен предложением, но тепла и вправду не помешало бы.
Женское тело, живое тепло – не то, что он тщетно искал, кутаясь в одеяла и покрывала, а настоящее. Но жаль, любить он больше не способен – осталось лишь надеяться.
Он мог бы взять любою деву из волчиц,- каждая была бы рада согреть постель княжича, но Киано боялся – он холоден и груб. Пить чужое тепло и жизнь, ничего не давая взамен, он не желал. В Аркенаре Морнирис, дева из лесных, согревала его ночами, а утром скрывала синяки поцелуев платьем с высоким воротником, и ему нечего было оставить в ее душе, кроме воспоминаний о ночах – где он жадно брал все, что способна дать женщина. А эта Элеврин – ищущая красивого и ласкового парня, о ком можно будет вспомнить замужем за нелюбимым – разве она заслуживает его грубости? Или все-таки постараться быть нежным? А, будь что будет!
- Я не про это. Да и не впервые я. Мне не это страшно. Я просто хочу побыть с тобой. Ты забудешь меня, твоя жизнь долгая, и мало ли там будет дев? А на мой век хватило бы памяти о тебе.
- Ну, раз так... Действительно, что-то я замерз, пойдем ко мне.
В покоях Киано всегда держал вино. Перед сном грел его на маленькой жаровне, и пил, крохотными глотками. Проклятый холод доставал его везде, а крепкое вино скользило внутри теплой мышкой. Да и уснуть было легче. Кто-то заботливый положил на столик и яблоки. Киано зажег свечи, разрезал яблоки и налил вина.
Элеврин несмело взяла кубок, опустилась в подставленное кресло. Она сбросила плащ и Киано смог разглядеть ее получше. Невысокая, плотная девушка. Вздернутый носик, серые глаза и молочная кожа – таких толстушек любят северяне. Из них выходят верные и плодовитые жены, рожающие крепких сыновей. Он сел у ее ног, положив голову на колени. Так он искал ласки только у Арриеры, но на эту ночь княгиней будет Элеврин.
Ласковая рука гладит по голове, едва-едва касаясь чувствительного кончика уха. Киано перехватил руку, сжал пухлые пальчики – какая теплая ладонь, а его кисть похожа на высохшую ветвь, замерзшую после предзимней мороси.
Им не нужно было слов – каждый знал, что хотел от другого.
Нагой Элеврин была красивее, чем в одежде – складочки круглого животика были соблазнительны, а от пышной груди Киано не смог отвести глаз.
- Ой, - пискнула Элеврин, когда Киано перегнулся, стягивая штаны. - Это все на войне?
Шрамы, их можно было свести, попросив Мейлина или любого из целителей, но они светлой тонкой сеткой покрывали спину, плечи, оставляя лишь место татуировке с грифоном. Родичи много раз спрашивали, почему он не хочет убрать рисунок, но Киано лишь огрызался в ответ. Татуировка – память о том, что он был собственностью, подстилкой для Нерги. Темный эльф рассорил его разум и тело. Разум кипел ненавистью и негодованием при воспоминании о насильнике, а тело отзывалось непристойным возбуждением и жаром внизу живота. И хромота – три подарка, что остались от плена на теле. Сколько шрамов было на душе – не счесть.
Элеврин действительно не обманула. Теплое, мягкое, податливое и отзывчивое женское тело – Киано было жарко, и каждый раз, как Элеврин заканчивала стонать под ним, он утирал пот. Он был нежен – жестокость ни к чему, но ему так хотелось напиться жизненной силой девушки, что он едва сдерживал себя. Мягко касался поцелуями шеи, вместо того, чтобы впиться губами, доводя жертву до исступленного возбуждения, оставляя следы. Они переплетались в причудливом объятье, не заботясь о том, что стража может услышать страстные стоны и недвусмысленные звуки.
Элеврин проснулась – еще затемно, как привыкла в отчем доме. Усадьба маленькая и хозяйкам не след спать до полудня. Тихо, стараясь не разбудить спящего – огляделась. Какие роскошные покои, но видно, что живет мужчина – вещи небрежно брошены, даже оружие в беспорядке, а разве женщина поставит сапоги возле ложа? Даже если это изящные, расшитые бисером эльфийские сапожки? Никогда.
Княжич спал, сбросив одеяла и разметавшись по огромной кровати, откинув голову назад.
