- Пора спать.
Спать в такой холод поодиночке было самоубийством, Хальви помялся на месте, решая, стоит ли ему оборачиваться, или проявить солидарность с родичами, потом спросил:
- А может, я обернусь и посередине лягу? Или ты, Киа, ложись посередине?
Киа тяжело вздохнул. Оборачиваться он пока так и не мог – способности восстанавливались очень слабо, и он подозревал, что вряд ли они вернутся полностью.
Хальви правильно истолковал его вздох:
- Не переживай, оно вернется. Но сейчас, если ты замерзнешь, отец меня убьет, так что ложись, действительно, посередке.
- Уговорил, - согласился Киано, действительно, от тепла он не откажется никогда.
Они расстелили покрывала, Киано подсунул сумку под голову и улегся, чувствуя спиной тепло эльфа, грудью - теплый волчий мех. Иррейн прижался к нему покрепче, не решаясь обхватить, а Хальви едва не придавил своей тяжестью – и стало тепло. Но утром он проснулся первым и обнаружил, что уткнулся лицом в грудь Иррейна, в мягкие складки плаща, а дыхание эльфа щекочет ему ухо. Хальви же свернулся, забыв о родиче и прикрыв лапой нос. Киано выбрался из теплого уюта, проверил лошадей и развел костер. А ведь он зря лжет себе – ему приятно быть с Иррейном, но что он сам может дать эльфу? Свою дружбу тому, кому нужна любовь? Душевное тепло – которого не было, и в этом ледяном озере Киано замерзал сам,- тело – поруганное насильниками, изрезанное шрамами и отмеченное чужой печатью? Ничего – ему нечем отплатить Иррейну за любовь и заботу. Он недостоин такой любви, и за что боги приковали Иррейна к такому камню. Но им некуда деваться – видимо, не видеть им света друг без друга. Но теперь ему есть, для кого жить. Он будет стараться.
В деревушку они приехали к полудню, встречал их староста, низко кланяясь до земли и провожая в дом, куда потихоньку собирались старейшины деревни, чтобы обсудить с волками дела.
Разговаривать Киано предоставил Хальви, но почему-то старейшина сразу обратился к нему, как к старшему, Иррейна же сразу приняли за охрану. Эльф отступил в тень и тут же попал под взгляды женщин, ни разу не видевших остроухих, но знавших, что все они – редкостные красавцы. И теперь Иррейн отвечал за все свое племя.
В горнице был уже накрыт стол, и гостей усадили на почетные места. И разговор был таким, как Киано и помнил его – мало ли он в юности бывал в этих деревнях? Может, и этот почтенный старик помнит его, то время, когда был мальчишкой? Люди стареют, а он нет; умерли женщины, которые улыбались ему, теперь их внучки и правнучки наливают ему медовую брагу. Все проходит, и даже его долгая жизнь для кого-то протечет весенним ручьем.
-Ты чего задумался? – непочтительно прервал его мысли Хальви, – слушай, тебе же говорят! Точно отец сказал: ты слишком много думаешь.
- Извини, - не обратив внимания, ответил Киано и прислушался к старосте.
- Так вот, господин княжич, в этом-то году уродилось урожаю вдвое больше прежнего, так что и вам отправить можем поболе, а вот с молоком совсем беда. Мор какой-то, не доятся коровки, едва детишкам хватает. Мы вон мясных ушек наварили, кушайте, мясо-то парное, а приправить, вишь, нечем. Одна клюква.
- Так в чем вопрос, почтенный? Значит, не надо молока, – ответил Киано, макая мясное ушко в умопомрачительный соус. – Мы переживем это. А вот без меда, - он улыбнулся, - тяжко придется.
- Вот с медом-то у нас как раз все хорошо обстоит! - усмехнулся старейшина, – на любой вкус, гречишный, липовый - какой угодно будет.
- Тогда скажи, мне, почтенный, почему с коровами беда?
- А боги их знают! Вроде и лето хорошее было – сена заготовили море, а не доятся. Едва-едва по капле. Лекарки ничего найти не могут.
- Ох, - вздохнул Хальви, - чего же вы гонца-то к нам не отправили? Ждете пока все падут? Чтобы завтра выехали!
- Так ведь что же вас беспокоить?
В таком настроении и прошел весь вечер. Киано едва сдерживал зевоту и медленно объедался разносолами. Почему-то по возращении домой у него проснулся дикий аппетит, который несказанно порадовал женщин клана. Он мёл все, даже то, что раньше терпеть не мог – вроде соленой капусты. Но поправиться ему так и не удалось.
Староста же все бубнил про урожай репы, про роды своей дочки, про зятя-умельца. Хальви сидел, стараясь сохранить серьезность, Иррейн же был, как обычно, невозмутим, отвечая на любопытство женщин. А женщины практически висли на нем: племянница старосты не сводила глаз с синеокого эльфа, подливая ему браги и подкладывая лучшие кусочки, невзначай касаясь широкого плеча. Иррейн же делал вид, что не видит этих заигрываний, и лишь изредка рассеянно улыбался – из вежливости.
