«Интересно», - думал староста, не отвлекаясь от репы, - «странная троица. Как будто стесняются друг друга. Старший, вон, хоть и делает вид, что ему интересно, а сам думами далече. Ребенка Миркиного тискает, видно, любит ребят, а своих нет. Хотя доведется еще, может, молодой ведь, видно. Хотя неженатые парни-то дитев бегают, а он будто ищет кого-то. Этот молодой, князев сын, ясно, кроме меча и знать ничего не хочет, на кой ему говорить? Выслушает, да мимо ушей пустит, шальной парень, сразу видать. И эльфа зачем-то взяли – вот уж диковинка, так диковинка. Мирка, стервь, так и липнет к нему, хотя чего ей? Мужик то взапрошлом годе сгинул в речке, а баба молодая. Хотя, конечно, этот не про ее честь. Тоже непонятной – все время на старшего зыркает. Эх, и вроде родичи, эльфа-то как за родного держат, а словно шарахаются друг от друга. Нет, в их дела лучше и не лезть, а вот банька бы сейчас им самое то».
Староста закончил рассуждать о репе, налил еще по чарке и спросил:
- А в баню-то не желаете? Жаркая, натопленная.
Киано прижал к себе малыша, уткнулся в светлую головку, вдыхая тот запах, который присущ только маленьким детям, независимо от рас. Мальчик же играл с подвеской на рубахе Киано, подцепляя крохотными пальцами звенья серебряной цепочки. Однако при слове «жаркая» он встрепенулся, отцепил подвеску, давая ее малышу, и отдал ребенка матери – девке с шальными карими глазами, которые только и смотрели на Иррейна.
- Да, баньку бы хорошо, – мечтательно сказал он.
Баня действительно была отличная. Новая, срубленная летом – она еще пахла деревом, смолой. Стены были светлыми, неуспевшими почернеть от жара. Воды для дорогих гостей было наношено и нагрето – на многих бы хватило, веники березовые – словно только срезанные, пахнут лесом. Рядом с банькой – озерцо с прорубью, если кто пожелает.
Киано разделся, аккуратно сложив одежду стопкой, Хальви же кинул, словно у себя в покоях, Иррейн - все свернул друг в друга. Он старался не смотреть на обнаженного Киано, хотя во время болезни ему и приходилось мыть того. Что бы Киано там ни думал, а плен не изуродовал его. Да, шелковую кожу прочертили полоски шрамов, едва заметные печати ожогов и отвратительная татуировка – знак врага на предплечье. Да, он хромает, не очень заметно, но старается не задевать больной ногой ничего; он исхудал. Время на всех оставляет свои отпечатки. Ничего не было в нем от того нежного неземного принца, умершего от черной вести, и все же он был прекрасен. Никакой плен, никакие мучения и потери не погасят этих чудесных глаз. Невозможно отвести взгляда от тонкой фигурки. Хальви плеснул ему в спину холодной воды, и Иррейн очнулся:
- Не спи, замерзнешь! Давай, залезай на полку – я тебе покажу отличье от ваших ванночек.
Иррейну показалось, что в нем медленно тают от жара все кости и так же быстро вырастают снова, что его перебирают по каждому ребрышку, что пушистый веник хочет размолотить его – как лен. И все же он был в восторге – словно родился заново, играла каждая мышца тела, пела каждая жилочка. А потом он бросился в озеро – и вынырнул уже другим. Они бросались с Хальви снегом, а Киано, закутавшись во все, что можно было, круглыми глазами смотрел на них – завидуя и отхлебывая горячий мед.
В верхней горнице, что отвели им для сна, тоже было жарко натоплено. Обычно волки редко ночевали в людских домах, стремясь ночью в путь, но Киано пожелал остаться. На кой тащится в поле ночью, если есть теплая пуховая перина и крыша над головой. Они никуда не спешат.
Мирка принесла им кувшин медовой браги, горячих пирожков и волнующе улыбнулась Иррейну.
- Ирне, может нам, это, прогуляться, а ты пока с дамой поговоришь, а мы, может, и подруг ее сыщем? – предложил Хальви, подмигнув Мирке. Деваха же поняла его с полувзгляда, и подруги явно уже ждали.
- Нет, пусть девица нас извинит, а нам завтра рано в путь, не до бесед нам, красавица, не серчай уж,- ответил Киано вместо Иррейна, и тот едва не выронил кувшин.
Кровати было две, а их трое. Обычно оборотням и ложа не требовались. Хальви сладко потянулся:
- Вот хоть режьте меня, а на полу спать не стану! После такой бани, да оборачиваться? И вообще, родич, я бы все-таки прогулялся. А вы как хотите. Что вы как дети на меня смотрите? Одна кровать моя. Киа, ты знаешь, я пихаюсь, так что… А с Ирне мы не поместимся.
Вот же племянничек! Нахал! Специально, что ли, он все это делает? Хальви всегда нравился Киано, в нем было то, чего не было в нем самом – порывистость, решительность и здоровая наглость. Характером Хальви удался в кого угодно, только не в отца. Магии в нем не было ни на кошачье ухо, но зато от оружейной он не отходил. Нрав же - одновременно и дедовский и прадедовский – он был мудр, бесстрашен, хитер и простодушен, когда надо. Сейчас Хальви еще несовершеннолетний, а что будет потом? Скорее всего, он прямой наследник после Тиннэха.
- Давай, я лягу на полу, он теплый, – предложил Иррейн. Зачем смущать Киано?
