Река теней полностью

Я мог бы взять его сейчас, сказал он Фулбричу. Так же надежно, как взяла она, много веков назад, взяла и вынесла из той пещеры в северных льдах. Но она была слабее меня, намного слабее. Камень пометил ее, обжег руку, и с этого первого крошечного надреза великая Эритусма начала умирать. Я должен быть более осторожен, Фулбрич — ее судьба не будет моей. Я подожду еще немного, если смогу.

Так говорил Арунис на их последней тайной встрече, всего через несколько часов после того, как Таша пришла к Фулбричу в слезах и сказала: Я рассказала все Пазелу, Грейсан. О нас. Он не хотел мне верить, но в конце концов поверил. Между нами больше ничего нет.

Его мастер только улыбнулся, узнав об этом.

Но Фулбрич знал, что сегодня вечером улыбок не будет. Его мастер запретил любое посещение его укрытия, его логова, в промежутках между их запланированными встречами. Фактически пригрозил проткнуть его заживо, если он это сделает — если только какая-нибудь катастрофа не будет грозить им или Нилстоуну. В таком случае, ты должен немедленно прийти ко мне. Не решай для себя ничего, кроме практических вопросов. Ты понимаешь? Пока ты находишься у меня на службе, ты не можешь заниматься никакой философией, никакими вопросами о мотивах или целях. В любом случае ты никогда не сможешь постичь ответы. Заботься о том, как, а не почему. Ты — моя марионетка, Фулбрич. Ты — мои глаза, уши, руки. Все это изменится в грядущей жизни, пообещал его мастер. Но сейчас нужно было предотвратить катастрофу.

Фулбрич ускорил шаг. Только на этот раз у него возникло искушение отказаться от личины молодого ученика хирурга. Но мог ли он вообще обойти лазарет? Нет, это привлекло бы внимание; он должен, по крайней мере, пройти через палату. Время еще было. Он действовал быстро. Двадцать минут назад он все еще ласкал ту девушку.

Он вошел в лазарет, где пахло йодом и потом, и, к своей невыразимой ярости, обнаружил Игнуса Чедфеллоу на дежурстве. Этот человек был неутомим. Перевалило за полночь, и вот он здесь, беспокоит пациентов, разминает кожу их голов, отмечает выделения из глазных яблок, засовывает термометр в любое отверстие, которое находится ближе всего к руке.

— Фулбрич! Я искал тебя, парень. Хотел бы ты понаблюдать за почти безупречным вестибулярным спазмом?

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, доктор, — сказал Фулбрич, — но я должен попросить у вас снисхождения на десять минут; видите ли, я пришел не на свой обычный обход.

— Совершенно верно, — сказал Чедфеллоу. — Ты здесь из-за Тарсела, естественно.

— Тарсела, — сказал Фулбрич, взгляд которого метался из стороны в сторону.

— У тебя страсть хирурга, Фулбрич. В полдень я показал тебе книгу Логнома «Суставы и их Повреждения», а двенадцать часов спустя ты здесь, готовый вправить мужчине большой палец.

— Так получилось, сэр, что я не совсем готов.

— Хорошо! — ответил Чедфеллоу. — Чрезмерная самоуверенность — чума для нашей работы. И такие манипуляции вызывают страшную боль, почти каждый раз.

Фулбрич почтительно кивнул. Он даже не взглянул на «Суставы и их Повреждения»:

— Я надеюсь, вы не будете держать на меня зла за это, сэр.

— Вовсе нет, мой мальчик. — Чедфеллоу встал и повел его вдоль ряда. — Мне тоже нужна была помощь, чтобы удержать пациента, когда я в первый раз вправлял большой палец.

Человек, о котором шла речь, кузнец Тарсел, лежал, опустив правую руку в ванну с каким-то ароматным отваром от Чедфеллоу. Большой палец, направленный назад, был распухшим, как большой палец утопленника. Тарсел лежал, дрожа. Его здоровая рука была зажата на краю койки.

— Доктор, — сказал он, — я больше не могу ждать.

Чедфеллоу опустил свою руку в ванну.

— Вода все еще теплая, — сказал он. — Связки должны быть достаточно гибкими. Вперед, мистер Фулбрич.

— Что, он? — воскликнул Тарсел, приподнимаясь на кровати. — Нет, доктор, нет!

— Молчать! — сказал Чедфеллоу. — У вас нет причин для тревоги. Это простая процедура.

— Простая для вас, — сказал кузнец, — но этот парень здесь, он всего лишь клерк. И он нервничает, как девушка в день своей свадьбы!

Фулбрич уставился на отвратительный большой палец. Насколько тяжело, спросил он себя, это может быть?