Таша знала, что капитан Роуз заставит их заниматься этим всю ночь и весь следующий день. Даже после спуска на воду работа продолжится: ниже ватерлинии экипаж продолжит перекладывать и закреплять припасы при свете ламп на всем пути через залив. И если эта работа когда-либо будет выполнена, останется всего-навсего перепроверить сорок миль канатов и просмолить их от сырости; заделать швы; смазать маслом цепи, колесные блоки и насосные механизмы; обрезать и заштопать запасные паруса; починить крышки люков и укрепить пиллерсы; обустроить около пятидесяти новых животных, а также почистить, вымыть и обильно накормить двух угрюмых авгронгов.
Герцил был прав — как и Пазел. Лучше было больше не разговаривать там, на вершине города, где не к чему было прикоснуться, не было плесени, которую можно было бы стереть, не было мелких дел, за которыми можно было бы спрятаться. И все же все они знали, что принесет утро. Нипс складывал свою одежду в мешки. Герцил сидел на медвежьей шкуре и точил оружие. Пазел втирал масло в складки ботинок Таши.
Все были на взводе. Нипс и Марила препирались, когда вообще разговаривали, хотя, казалось, их никогда не разделяло расстояние больше вытянутой руки. Собаки лежали в глубоком трауре, не в силах вынести вида сумок и свертков, скопившихся у двери. Фелтруп сидел на подоконнике, вглядываясь в ночь.
Мистеру Фиффенгурту выпало нарушить молчание примерно в полночь, когда он, пошатываясь, вернулся с долгой рабочей смены и рухнул в адмиральское кресло. Пазел молча принес ему кружку фруктового пива — пенистого и черного. Они провели вечер, развивая в себе вкус к этому блюду.
Квартирмейстер сделал большой глоток.
— Роуз только что посвятил меня в план, — сказал он. — Это самая чертова игрв-в-прятки, о которой я когда-либо слышал. И я, хоть убей, не могу придумать идеи получше.
Он объяснил, что «
— И что потом? — спросила Таша.
— Потом? — пораженно переспросил Фиффенгурт. — Ну, потом мы придем и заберем вас, м'леди.
— Это план капитана?
Фиффенгурт долго смотрел на нее, его пальцы ласкали войлочные подлокотники кресла.
— Если Роуз попытается уплыть и оставить вас здесь, — сказал он, — я всажу ему нож в сердце. Вы понимаете меня, леди?
Как будто могло быть два способа понять подобное утверждение. Фиффенгурт осушил свою кружку и поднялся на ноги.
— Время проверить списки вахт, — проворчал он. — Свободные от вахты парни не будут спать, пока я им не прикажу, у них слишком кружатся головы от беспокойства. Проклятые дураки. Завтра от них не будет никакой пользы, если они не будут спать, лады?
Когда он ушел, Герцил покачал головой:
— Не обращайте внимания на Фиффенгурта. Он зол на себя за больную ногу: он знает, что это сделало его бесполезным в сухопутном путешествии. Я боюсь, что ему больнее, чем он хочет признать, как из-за ноги, так и из-за мыслей об Анни и их ребенке, а также о ничтожном шансе, что он когда-нибудь увидит их снова. Но он считает, что его собственные страдания слишком малы, чтобы делиться ими с кем-либо из нас прямо сейчас.
— Дрогой старина Фиффенгурт, — сказал Нипс. — Но он предполагает слишком много. Я имею в виду, мы все еще не решили пойти.
— Так ли это, приятель? — спросил Пазел.
Никто не ответил. Герцил встал и вышел из каюты; остальные продолжили свою работу.
Они все еще пили черное пиво, когда из-за каюты донесся крик. Пазел сразу почувствовал стеснение в груди: голос принадлежал Игнусу Чедфеллоу. Он подошел к двери и открыл ее. Доктор скорчился у невидимой стены, его губы были рядом с отверстием, проделанным советником Ваду́.
— Пазел, — сказал он, — выйди сюда, можешь? Есть кое-что, что ты должен увидеть.
Пазел оглянулся на остальных. «Иди», — сказала Таша. Он пошел, но волочил ноги. У него было сильное чувство, что он причинил доктору зло. Он ничего не сказал Чедфеллоу о встрече с матерью во сне; на самом деле они почти не разговаривали с тех пор, как сбежали из Оранжереи. И Сутиния, конечно, призналась не во всем. Но, очевидно, у капитана Грегори было не только одно на уме, когда он бросил свою семью.
Он остановился в нескольких футах от стены.
— Сейчас не лучшее время, Игнус, — сказал он.
Доктор поднялся на ноги, пристально глядя на Пазела.
— Один раз, — сказал он.
