Куйгорож не просто приготовил завтрак, а буквально накрыл поляну. Из соседнего заброшенного дома притащил сломанный длинный стол, починил его и установил прямо во дворе. Дмитрий Михайлович схватился за сердце, когда увидел, сколько снеди из их «Кунсткамеры» перекочевало сюда. У Вари заныло в груди и желудке от одного только взгляда на стол. Вишневое варенье просвечивало пунцовым, засахаренные яблочки-ранетки — медово-золотистым. Настоящий мед тоже был и тоже просвечивал, да таким расчудесным янтарем, что хотелось плакать от предвкушения. Малосольные мелкие огурчики, один к одному, прятались под свежими веточками укропа в деревянных мисках. В глиняных горшочках томилась желтая каша. Вышитые полотенца еще хранили тепло каленных в печи яиц. Свежеиспеченный хлеб дышал всеми порами сладким пивным духом, от которого кружилась голова.
— Машенька меня прибьет, — констатировал Дмитрий Михайлович.
— Не прибью. — Мария вплыла во двор с блюдом еще дымящихся блинов. — Трямка разрешения спросил. Все с моего дозволения.
— Не похоже на тебя, Машуль, — хмыкнул он в бороду.
— Похоже — не похоже, а проводить добрых людей в дорожку надо.
Куйгорож при этих словах расправил плечи, заулыбался, потер клюв, который теперь тоже просвечивал медово-розовым, и выдернул пару оставшихся на руках перьев.
— Хороший парень-то, покладистый! Даром что трямка. Тесто такое замесил — м-м-м!.. — Мария прищелкнула языком. — Подходите, садитесь давайте! Хватит слюни за километр от стола пускать.
В слове «километр» она сделала ударение на «о».
Причины перемирия и внезапной взаимной любви Марии с Куйгорожем были очевидны: она оценила героический поступок совозмея. Тем не менее наблюдать за недавними врагами было забавно. Оба деловито сновали туда-сюда, подчиняясь какому-то ведомому лишь им кулинарно-кухонному сценарию. Мария время от времени бросала на Куйгорожа умиленные взгляды и даже трепала его по головке, когда тот легко пробегал мимо с начищенным самоваром или бутылями с брагой-пуре.
На проводы пришло несколько мужчин с семьями — из тех, кто вчера отражал атаку оборотней. Все нарядились в праздничные, богато расшитые рубахи, которые здесь смело сочетали с джинсами, холщовыми брюками, кепками и соломенными шляпами. Теперь, когда Варя знала истинное предназначение вышивки, она невольно задумалась, к чему такой церемониал: из уважения или из страха перед «трямкой», которого все разглядывали с любопытством и опаской? И только обувь у сельчан была старой, потертой до дыр. Дети и подавно пришли или босиком, или в грубых кожаных черевичках. Варя, охваченная журналистским азартом, сокрушалась, что не может запечатлеть всю эту колоритную толпу на камеру.
Она еще рано утром попросила у Марии какое-нибудь местное средство, чтобы отстирать от кровавых пятен панар, но та лишь замахала руками. Нешимкинские женщины подсуетились и нашли Варе другой, не такой красивый, зато поменьше и покороче. Она обрадовалась: в пути такой был намного удобнее — не мешал ходьбе.
Мария и Дмитрий Михайлович, взяв на себя роль хозяев, хоть и на чужом дворе, встретили и рассадили гостей. Мужчины почти сразу налегли на пуре и чем вдохновеннее пили, тем больше всплывало героических подробностей прошедшей ночи. Куйгорож сидел с гордо вздыбленными перышками на голове и довольно жмурился при каждом упоминании его подвига. Чтобы совозмей лишний раз не отвлекал, Варя поручила ему залатать рюкзак.
— А Варвара-то какова, а? — пьяно заулыбался парень, которого все почему-то звали не иначе как Валек. — Она как этой своей штукой засветила в глаза волку, я подумал: колду-у-унья! Уже потом понял, что не-е-ет, устройство такое. — Он покачал головой.
— Если не брать в расчет фонарь, с голыми руками пошла на стаю. Смело, но глупо. Теоретически. А практически… — с умным видом заметил захмелевший Дмитрий Михайлович, и все уважительно закивали.
Женщины перешептывались. Дети, которым быстро наскучила взрослая болтовня, горохом рассыпались по двору и устроили возню. Вчерашние воины горланили, и только Сергей ел и пил молча, как-то отчаянно. Когда лицо налилось бордово-красным, прорвало и его.
— А торама-то меня вчера послу-у-ушалась! Я, конечно, тюштяном быть не хочу — это чтоб вы знали, — но все равно приятно! — прогремел он вдруг над столом.
В ответ тут же поднялась разноголосица:
— Как это — «не хочу», Серега?
— Кто, кроме тебя?
— Е-е-если торама тебя вы-ы-ыбрала, зна-а-ать, быть тебе…
— Не хочу! — рявкнул он и ударил кулаком по столу.
Гости разом умолкли, затаили дыхание.
Мария медленно встала и спокойно произнесла:
— Ты, сынок, лучше бы помалкивал, народ зря не баламутил да пуре больше не дул, а то Варда[62] тебя к рукам приберет — не успеешь оглянуться, как захрюкаешь.
За столом послышались смешки.
Сергей набычился и, уперевшись кулаками в стол, поднялся. Смерил мать налившимися кровью глазами, подался назад и тяжело сел обратно.
— Я с ними пойду. А вы тут… как хотите! — Он уткнулся лбом в ладони и застыл, слегка покачиваясь.
— Уведи-ка его в дом, Куйгорож, пусть полежит, — шепнула Варя.
