В этот момент вошел Гвидо. Едва он переступил порог, Эльза подхватила пальто и вышла, пробормотав, что пойдет за продуктами.
Отец и дочь остались вдвоем. Норма заговорила первой.
– Мама плакала, когда пришла.
Гвидо молчал. Он зажег сигарету и сел у окна.
Тот вечер остался в памяти Нормы запахом жареного лука и тяжелой тишиной, которую прерывало лишь ритмичное «тук, тук» капель из подтекающего крана. Прочнее же всего ей врезался в память профиль отца, сидящего у окна. Он смотрел на улицу и нервно курил, не говоря ни слова. Норме показалось, что он думает о другой женщине.
Далее последовал период скрытой агрессии и недомолвок. С улицы Норма часто слышала, как ругаются родители, но едва она заходила в дом, разговор на повышенных тонах прерывался. Это и к лучшему, конечно, потому что, когда они не выдерживали и кидались друг на друга с упреками и обидами, это было невыносимо, и девочка убегала во двор играть с детьми синьора Пиппо.
Норме очень не хватало внимания отца. С тех пор как родители начали ругаться, Гвидо постоянно пребывал в дурном настроении и совершенно не уделял ей внимания. Девочка с грустью вспоминала те времена, когда была маленькой. Особенно когда еще во дворе старого дома в Капосотто отец брал ее на руки и смешил, напевая песенку:
Норма слушала его и смеялась, положив голову отцу на грудь и потихоньку пощипывая волоски на руке. Гвидо всегда уделял ей много времени и внимания, в то время как мать была слишком занята домашними хлопотами и финансовыми заботами, а позже – когда в семье начались проблемы – тем, как не дать ей развалиться.
В детских воспоминаниях Нормы отец всегда пел. После войны Гвидо пришлось окончательно распрощаться с мечтами о сцене, хотя профессор оказался человеком слова и отыскал его. Бывший товарищ по тюремной камере хотел помочь ему получить субсидию на учебу, а до тех пор был готов сам оплачивать занятия Гвидо с преподавателем из Феррары, другом одного своего друга. Но через несколько месяцев Эльза забеременела, и, оказавшись женатым человеком и будущим отцом, Мартироли смирился с мыслью о том, что уже слишком поздно. Мать оказалась права: мечты о творчестве и славе – удел богатых. Лучше вовремя распрощаться с ними и вернуться к реальной жизни. Впрочем, Гвидо продолжил петь в церковном хоре, и еще несколько лет это занятие приносило ему огромное удовольствие. Приехав в Виджу, он предложил свои услуги местному приходу, и священник, едва услышав его голос, принял новичка с распростертыми объятьями. Однако, когда ситуация в семье ухудшилась, Гвидо окончательно забросил пение. Священник не раз пытался уговорить его вернуться, но тот и слышать ничего не хотел.
Отец Нормы даже перестал слушать пластинки с классической музыкой, хотя с тех пор, как нашел работу в Швейцарии, собрал неплохую коллекцию. Записи Джузеппе Ди Стефано, Марио Дель Монако и Ренаты Тебальди валялись без дела в дальнем углу шкафа.
В конце концов Гвидо не ушел из семьи, но полностью замкнулся в своем мире. Поужинав, он уходил в свою комнату, где читал или разгадывал кроссворды. Для Нормы он стал будто бессловесное и недосягаемое божество – человек, который ради семьи отказался от мечты, но потом, чувствуя на себе груз ответственности, сдался окончательно.
На полке все еще стояла фотография, на которой Норма была запечатлена вместе с отцом. Она была сделана зимой, в невероятно снежный день. Гвидо и девочка стоят на дороге, ведущей к горе Орса. На нем спортивная куртка, во рту – дымящаяся трубка. Он похож на Джона Кеннеди, только худее и глаза более светлые. На Норме темное пальто и шапочка с помпоном. Она сжимает руку отца и улыбается, прищурив глаза от солнца. Этот снимок сделал Дольфо в первую зиму, которую девочка провела в Виджу. Лица на фотографии светятся счастьем.
Несколько лет спустя все стало совсем по-другому. Семья Мартироли проводила день за днем, не жалуясь вслух, как многие: по привычке, из-за отсутствия выбора, из чувства долга. Они продолжали жить в одном доме, потому что каждый боялся остаться в одиночестве – постоянно пытаясь заглушить угрызения совести и ужасно переживая о том, что же скажут люди.
